Может, ей тоже тяжело, говорит он себе. Ей, вероятно, весь день приходится отбиваться от мужчин, пристающих с заигрываниями, или от грубых покупателей, создающих проблемы. Может, её цинизм, если это был цинизм, оправдан. Кто знает, через что она прошла? Его обида смягчается, но иногда Дивон хочет, чтобы такие люди, как она, могли видеть в нём добропорядочность. Почему ему всегда приходится чувствовать себя троллем, периодически выбирающимся из-под моста, невольно пугающим маленьких детей? Кто эти люди, чтобы так с ним обращаться, если он никогда не давал повода к подобному обращению? Должен ли он выйти на улицу и кричать: «Я хороший человек!» — чтобы убедить их в этом?

Он задаётся вопросом: будет ли Бри Харпер так же относиться к нему, когда они встретятся, — воспримет ли его как некую частичную сущность, незначительную помеху на её радаре?

Дивон надеется, что нет. Пока что — это всё, что ему остаётся.

Скоро он узнает наверняка.

Время надо убить, часы — скоротать. Взяв в руки «Мифических существ в смертном мире», Дивон садится в кресло и открывает книгу на первой статье.

~БАНЬШИ~

Считается, что баньши — существа, похожие на эльфов, их слышат, но редко видят. Создания ночи, их знаменитый вой, известный как «кийнинг» [плач по мёртвым], встречается преимущественно в легендах Ирландии, Шотландии и Уэльса. Считается, что услышанный у своего дома плач баньши предвещает скорую смерть члена семьи или близкого друга.

Он представляет подобных существ, живущих здесь, — затаившихся в темноте и воющих свои предупреждения о надвигающейся катастрофе, а их крики отмахиваются или принимаются за другие, более поддающиеся объяснению звуки. Разве не было бы удивительно, если бы они и правда существовали? Заметил бы их здесь он или кто-нибудь ещё, в этом Богом забытом месте, — даже если бы заметил?

Он закрывает книгу и в уме пытается вызвать образ того, как могла бы выглядеть баньши. Но вместо этого его захлёстывает поток мыслей, уже поселившихся там, — они несутся сквозь мозг, как пороги в дикой природе. Бесконечный монолог, постоянный гомон рикошетит повсюду в поисках путей наружу. Или, может, они вовсе не хотят наружу. Может, это он хочет выгнать из себя этот недуг, а мыслям вполне уютно там, где они есть, — они бесконечно грохочут у него в голове. Если бы только они хоть немного замолчали, он мог бы дать своему уму отдохнуть. Но это теперь просто фантазия. Подлинный отдых — физический, психологический или эмоциональный — призрак.

Он пытается вспомнить, каким был раньше.

Раньше. Раньше — чего? Раньше вообще существовало по-настоящему?

Дивон смотрит на часы. Секундная стрелка медленно проходит мимо шести, ползёт к девяти. В этом есть что-то зловещее и тревожащее, но он не может понять что.

Тормоза ближайшего городского автобуса шипят и заставляют его сосредоточиться на всём, что происходит прямо за его окнами и дверью. Снизу, из квартиры миссис Рого, она переключается на Фрэнка Синатру. «Я буду дома на Рождество» ползёт сквозь пол, пока огоньки мигают на рождественском кусте. Я буду дома на Рождество , поёт Синатра, хотя бы в своих мечтах.

Дивон помнит, как отец ставил эту песню на старый проигрыватель в комнате на Рождество, пока он и Уилли росли. Отец сидел в кресле с выпивкой в одной руке и сигаретой в другой, по щекам текли слёзы — он не произносил ни слова. Однажды, когда Дивон и Уилли были ещё маленькими, Уилли спросил отца, почему он плачет. Ответом была пощёчина прямо по губам. Дивон до сих пор слышит этот звук — ужасный хлопок, с которым отцовская ладонь соприкоснулась с зубами Уилли. До сих пор видит, как его голова дёрнулась назад, а кровь потекла из губ и дёсен, пока играли рождественские песни и сверкали красивые огоньки.

— Это ты виноват, — сказал отец тогда, буравя Дивона ненавидящим взглядом. — Ты сделал это со мной. Ты сделал это с ним. Ты сделал это со всеми нами. Ты.

Песня кончается. Несколько секунд спустя начинается следующая.

Дивон встаёт, отбрасывает книгу в сторону. В тени этих воспоминаний он дрожит, кулаки сжаты. Иногда ему хочется расставить всё по местам, исправить всё, что он когда-либо сломал, взять обратно каждую произнесённую им ложь, исцелить каждую нанесённую им рану — намеренную или нет. Он хочет быть чистым. Хочет быть невинным.

Мистер Тиббс оглядывается на него через плечо. Сочувственный блеск вспыхивает в кошачьих глазах, прежде чем тот отворачивается к окну и театру за стеклом. Это удивительная способность — поглощать мир без оговорок; и в тихие моменты, когда они сидят вместе и мистер Тиббс смотрит на него с обожанием, Дивон свидетель безусловной любви, которую он сам не способен достичь. Хотя он нежно любит кота, он может лишь надеяться, что когда-нибудь сумеет полюбить его с той же безоговорочной чистотой, с которой мистер Тиббс любит его.

Кот начинает мурлыкать.