Анатолий сидит на диване, Варюша застыла у стола.

В этот же миг, немного пригнувшись в дверном проеме, в дом заходит Костя. Он бросает на меня колючий взгляд и тут же отводит глаза в сторону.

Мой взрослый, серьезный сын, офицер спецназа, сейчас выглядит так, будто у него на глазах рухнула система мироздания.

– Ну, что… давайте чай со сметанником пить? – миролюбиво развожу руками, пытаясь разбавить густую, как кисель, тишину.

– Да какой сметанник, мам?! – сын едва не подскакивает. – Ты телефон на зарядку поставь сначала!

Осторожненько присаживаюсь рядом со сватом. Костя на меня никогда не повышает голос, а тут весь ощетинился как дикобраз. Он сбрасывает кроссовки и, сердито зыркнув на нас, подходит ближе. Варя тут же встает и идет к плите, но я замечаю, как она осторожно будто невзначай касается его руки. Мой мальчик замедляется и шумно выдыхает, как автоклав, принудительно сбросивший пар.

Я сижу на краешке дивана, чувствуя себя пятнадцатилетней школьницей, которую застукали за школой с сигаретой. Рядом, откинувшись на спинку и скрестив руки на широкой груди, сидит хмурый Анатолий. От него одуряюще пахнет баней, березовыми вениками и мужским гелем, что немного отвлекает моё внимание от назревающей бури.

Костя останавливается и тяжело вздыхает, глядя на нас.

– Костенька, ну что ты ругаешься… – начинаю примирительным тоном.

– Емельянов, не ори на мать, – перебивает меня Анатолий с таким нажимом, что Костя машинально вытягивается по стойке смирно.

Все же, несмотря на отставку, Анатолий Михайлович до сих пор имеет авторитет перед своими бойцами.

– Анатолий Михайлович, – возмущенно смотрит на него сын, вспомнив, что перед ним уже не командир, а отец жены. – Ну вы-то адекватный человек! Вы же знаете, что у мамы была операция на сердце! Какая баня?!

– А почему нет? – голос свата звучит обманчиво спокойно, но я-то вижу вблизи, как пляшут смешинки в уголках его глаз. Его, кажется, реакция детей откровенно забавляет. – Выпили за молодых, порыбачили, промокли… логично же в баньке погреться.

– Выпили – а потом в баню? – Варя замирает с кружками в руках. Ее лицо вытягивается, словно отец признался в государственной измене. – Ты сдурел? У тебя давление!

– Капец, – сын со стоном потирает лицо ладонями. – У вас что, снова переходный возраст начался?

Внутри меня что-то щелкает. Щеки горят уже не от банного жара, который все еще гуляет под кожей, а от праведного гнева. Вот опять. Стереотипы о сроке годности, которые общество – и даже собственные дети! – навешивают на нас, стоит только перешагнуть определенный возрастной рубеж.

– Константин, – я выпрямляю спину и смотрю на сына тем самым взглядом, который в детстве заставлял его немедленно садиться за уроки. – Мне не пять лет, чтобы ты меня отчитывал. Да, выпили коньяка. И да, парились в бане со своим сердцем и давлением. Зато мы победили козла, катались на квадроцикле и ловили рыбу. И знаешь что? Я впервые за много лет чувствую себя живой, а не наглядным пособием в центре геронтологии!

Костя осекается. Открывает рот, закрывает, переводит ошарашенный взгляд с меня на Анатолия.

– Какого… козла? – выдыхает растерянно.

Сват молчит, глядя на меня так… Боже, от этого взгляда у меня внутри все переворачивается. В его по-военному цепких глазах читается такое неприкрытое восхищение, такая жаркая мужская заинтересованность, что мое давление действительно делает скачок. Но не от старости, а от резкого выброса адреналина.

– Так, ладно, – повышает голос Варя, отвлекая нас от этой немой сцены. – Хорошо, что все обошлось. Давайте пить чай.

Чаепитие проходит уже более непринуждённо, но в воздухе все ещё витает какая-то недосказанность. Мы то и дело перекидываемся с Анатолием молчаливыми взглядами. Я чувствую напряжение, от которого покалывает кончики пальцев.

– Ну все, – Костя шумно отодвигает пустую чашку, когда повисает небольшая пауза. – Чай попили, все живы-здоровы, слава богу. Собирайся, мам. Поехали домой.

Сердце ухает куда-то в желудок. Домой. В идеально чистую, тихую квартиру. К сериалам по вечерам и бесконечному одиночеству, которое я так тщательно маскировала под "спокойную жизнь". Я бросаю отчаянный взгляд на Анатолия. Его челюсть сжимается, на скулах играют желваки.

– А хочешь – оставайся, – предлагает он неожиданно и смотрит на меня с вызовом.

– Мам, у нас завтра выезд, – косится на него Костя и поднимается, перетягивая мое внимание на себя. – Мне хочется быть уверенным, что с тобой все впорядке.

Он больше ничего не говорит, просто начинает молча убирать со стола чашки. Чувство вины за мою безответственность тут же подталкивает меня на ноги.

Я понимаю, что это манипуляция. Я сама этим грешу, что уж… Только я не привыкла, что против меня используют моё же оружие.