И поддевки у неё такие же. Она даже не понимает, что сейчас ляпнула. Для нее это просто привычная шпилька. А для меня мои «солдатики» — это люди, за которых я головой отвечаю. Те, кто сейчас в окопе сухпай делит и спит в грязи. И слушать про них эти пошлые шуточки я не собираюсь.

– Эй, Авдеев, – она машет ладонью перед моим лицом и желчно добавляет. – Я еще ночью поняла, что ты водить не умеешь...

– Если тебе не нравится, как я езжу, ходи пешком, – произношу медленно, почти шёпотом, и поворачиваюсь к ней.

Да, я сейчас груб и жесток. Но мне физически необходимо выплеснуть бешенство и накопившуюся за сутки злость. И почему-то рядом с этой врачихой моя злость становится ярче и глубже. Умеет она меня выбесить!

– Что? – округляет глаза.

– Дверь, говорю, рядом. Чемодан твой, – киваю на коричневого урода, гордо возлежащего на заднем сиденье, – там отдыхает. Вперед!

Она вспыхивает и обиженно закусывает нижнюю губу.

Бесконечно длинную секунду мне кажется, что сейчас вцепится когтями мне в лицо. Но нет.

Отворачивается и хлопает ладонями по двери. Ищет ручку.

Ухмыляюсь. Что, в столице на таких брутальных тачках не ездила?

– Так и знала, что ты не мужик совсем, – в отчаянии тарабанит ладонью по стеклу. – Открой эту чертову дверь!

– Не мужик? – расплываюсь в откровенно издевательской усмешке. – Обоснуй!

Она отшатывается от двери, которую с психу так и не смогла открыть. Поворачивает ко мне раскрасневшееся лицо. В глазах, обведенных кругами от усталости, горит бешеная ярость. Подаётся вперед, и дистанция между нами в тесном УАЗе сокращается до минимума.

– Без проблем, Авдеев! – выплевывает зло. – Тебя просили меня встретить, ты не стал этого делать...

– Допустим, – ухмыляюсь шире.

И нет мне резона объяснять, что машина была нужна позарез. Что пока она тряслась в попутке, я вез в УАЗе полтонны тушенки и сухпайков для пацанов на передок, потому что там жрать было нечего. Что важнее: пятьдесят голодных мужиков в окопах или одна свалившаяся как снег на голову дамочка? Ответ очевиден.

– Ты даже не отрицаешь, видишь! – она тычет в меня пальцем. – Пыжишься тут, форму нацепил. Думаешь, если у тебя голос громкий и кулаки пудовые, то ты мужик? Настоящий мужчина не доказывает свою крутизну тем, что бросает женщину на вокзале с вещами. Не перекрывает пандус для скорой. И уж точно не истерит за рулем из-за шутки по поводу его ориентации.

– Помолчи... – угрюмо блокирую двери.

А то ведь и правда выскочит на дорогу. С нее станется.

– А то что? – взвивается снова. – Кстати, тебе бы в душ сходить. К солдатикам своим приедешь некрасивым и плохо пахнущим.

Да, от меня действительно несет. Я уже больше суток на ногах. И не мылся, естественно.

— Так пахнет мужчина, — наклоняюсь ещё ближе, чувствуя, как внутри натягивается тугая, звенящая струна. — Так пахнет живой мужик.

Она не моргает. Не отводит взгляд.

– Я знаю, как пахнут мужчины, – тихо и отчетливо чеканит она. – Разное повидала. И знаешь, что я тебе скажу? Настоящий мужик пахнет уверенностью. А от тебя несет дешевым табаком, потом и страхом, что какая-то баба из Москвы окажется с яйцами покруче, чем у тебя.

Щурит свои невероятные, злющие глаза.

И в этот момент по моему телу, и так до краев набитому адреналином, прокатывается дикая волна жара. Она бьет в солнечное сплетение и резко уходит вниз по животу, под армейский ремень.

Мать твою.

Нервное напряжение и вымотанность вдруг превращаются в физиологическое возбуждение. Дикое. Первобытное. Наверное, я просто хочу ее наказать. Жестко наказать.

Пока я осознаю этот внезапный стояк, врачиха хмыкает, совершенно не подозревая, что я сейчас переживаю.

— Но мужиков я здесь не вижу, — произносит снисходительно и брезгливо откидывается назад.

Что меня больше всего бесит? Её наглость? Её упрямство? Или её глупая наивность? Она реально верит, что может творить всё, что захочет.

Она реально достала! Моя тяжелая ладонь ложится на ее затылок, пальцы жестко зарываются в растрепанные волосы, намертво фиксируя голову. Она даже пискнуть не успевает, когда я дергаю ее на себя.

Впечатываюсь в ее губы. Жестко, грубо, сминая и подавляя. Это не поцелуй. Я хочу заткнуть этот источающий яд рот, сломать её сопротивление и показать, кто здесь на самом деле хищник, а кто — болтливая столичная дура.

От неожиданности она замирает на мгновение, и я успеваю почувствовать, что губы у нее горячие и сухие. А уже через секунду отшатываюсь от обжигающей скулу пощечины.

– Урод!

Грудь тяжело вздымается, глаза мечут молнии, губы припухли от моей хватки.

Я тру ушибленную скулу и сглатываю вставший поперек горла рык. Твою мать.

– Может, теперь угомонишься? – хриплю, поправляя передачу. – Поехали уже.

Не сводя с меня возмущенного взгляда, всё-таки нащупывает кнопку блокировки. Практически вываливается из машины.

– Не глупи, – ору. – Зато теперь молча будешь ехать!

Не отвечает. Пыхтя, стаскивает с заднего сиденья свой ублюдский коричневый чемодан.