– Здесь еще около километра тащиться. Садись!

Она, не оборачиваясь, показывает мне фак и бодро топает по обочине. Коричневый урод на колесах жалобно подскакивает на кочках.

Достаю зажигалку и чиркаю. С наслаждением прикуриваю сигарету. На губах ощущается её привкус.

Плавая в клубах дыма, смотрю через заляпанное лобовое стекло, как уверенно эта ненормальная шлепает вперед по грязи.

А ведь может и приживется. Кто её знает.

***

Анна Жукова "Развод. Рецепт на счастье"

— Максим, ты сам себя слышишь?! Ты мне изменил! Я развожусь с тобой!

Муж нагло ухмыльнулся:

— Фантазёрша! Тебе почти сорок, детей иметь не можешь, неликвид, кому ты нужна, кроме меня. Так что не рыпайся, дорогуша!

9.

– Шовинист, скотина... – останавливаюсь, вытираю пот со лба рукавом тренча и с остервенением дергая ручку чемодана, продолжаю. – Козел!

Колесики «Louis Vuitton» жалобно скрипят, перескакивая через очередную колдобину.

Взглядом ищу синие ворота, дом тридцать, как сказал Семен Маркович. Вот только здесь каждый второй дом с синими воротами, а таблички с номерами, видимо, съели местные собаки.

Я послала столько проклятий на голову майора Авдеева, что над ним уже должна кружиться черная воронка с каркающими воронами.

Искренне жалею, что у меня нет длинных ногтей-стилетов. Да, оперировать с ними было бы невозможно. Зато я могла бы вцепиться ему прямо в наглые глаза или расцарапать щеку до сухожилия!

Как он вообще посмел?

– Да что он о себе возомнил, извращенец долбанный?! – рычу себе под нос, пиная подвернувшийся камень.

Вообще, мне не нужно шарить по карманам в поисках язвительного словца, и поэтому вдвойне злюсь на на себя за то, что растерялась и вышла из машины.

И кому я хуже сделала? В итоге, именно я тащусь, глотая пыль, и запоздало придумываю эпитеты для наглого майора.

Сквозь пелену ярости не сразу слышу, что меня кто-то окликает.

– Диана Александровна!

– А?

От усталости в глазах уже пляшут тёмные пятна. От калитки с очередными синими воротами ко мне торопливо идет полная, приятная женщина лет пятидесяти в вязаной шали поверх цветастого платья.

Останавливаюсь, тяжело дыша.

– Докторша новая! – женщина всплескивает руками, оглядывая меня, всклокоченную и злую, с ног до головы. – А я уж все глаза проглядела! Семен Маркович еще час назад звонил, сказал, что вас отправил. Чего ж пешком-то?

– Вы, простите, кто? – хриплю я, чувствуя, как мелко дергается левый глаз.

– Так хозяйка я! Антонина Васильевна. Сдаю Семену Марковичу комнату для врачей, почитай, уже второй год. Проходи, проходи, милая! Я уж и картошечки нажарила.

Твою же мать, Семен Маркович. «Отдельный домик, экстра-класс». А по факту – коммуналка с местной хозяйкой. Никакого уединения, чтобы впасть в кому.

Но при слове «картошечка» мой желудок громко урчит. Сил возмущаться нет никаких. Я молча киваю и плетусь вместе с многострадальным чемоданом за Антониной Васильевной.

В доме пахнет сухими травами и жареным луком. Моя комната оказывается небольшой, но уютной: добротная кровать с толстым матрасом, пузатый комод, пестрый коврик на полу.

Чистенько. Как у бабушки в деревне.

– Вода в рукомойнике теплая. Умывайся иди. И за стол, – по-матерински командует хозяйка.

Стягиваю грязные ботинки, скидываю плащ и иду умываться. Теплая вода из умывальника смывает с лица пыль и усталость. Только она не в силах смыть мою ярость.

Остервенело тру губы жестким полотенцем, пытаясь стереть наглый, обжигающий поцелуй Авдеева. Не получается. Губы всё еще горят.

Возвращаюсь на кухню. На столе уже дымится чугунная сковородка с картошкой и шкварками, рядом – миска соленых огурцов. Падаю на табуретку и начинаю есть так, словно меня не кормили неделю.

Горячая картошка падает в желудок, и по телу мгновенно разливается приятная слабость. Злость понемногу отступает.

– Вкусно как, – бормочу с набитым ртом. – Спасибо.

– Кушай, кушай, Дианочка Александровна, это своя. С огорода. У вас в Москве такую не продают, – вздыхает Антонина Васильевна, усаживаясь напротив и подпирая щеку рукой. Лицо у нее доброе, с лучиками морщин у глаз. – Это ж кто тебя бросил-то так далеко идти? Шофер госпитальный?

– Хуже. Майор Авдеев, – цежу, накалывая на вилку огурец.

Хозяйка бросает на меня быстрый, понимающий взгляд и недовольно цокает языком.

– Димка, что ли? Мужик он, конечно, правильный, бойцы за него горой стоят. Но характер тот ещё. Семён Маркович тоже жалуется вечно....

– Я заметила, что он хамло, – разглядываю картошку. Интересно, в меня еще влезет или нет?