Я медленно перевожу взгляд на свой огромный, набитый вещами «Луи». Потом смотрю на окно, за которым уже сгущаются сизые сумерки, а по изрытому двору ветер гоняет пыль пополам с мелким, колючим дождем.

Четыре километра. Пешком. С чемоданом на колесиках по грязи.

Я же говорю, черная полоса она такая. Пока жизнь не переварит, свет не наступит. Очевидно, прямо сейчас я застряла где-то в двенадцатиперстной кишке, и меня щедро поливает желчью жизненных неурядиц.

Делаю скорбный вдох и выдох.

– Знаете, Семен Маркович, – перевожу полный печали взгляд на бодрого колобка. – Я передумала.

– В смысле? – он бледнеет, наверное, решив, что я сейчас развернусь и уеду обратно в Москву. – Диана Александровна, вы поймите, мы решим вопрос с транспортом…

– Давайте ваш халатик, – перебиваю.

Начмед осекается.

– Что?

– Халат, говорю, давайте. Я пока здесь останусь.

В конце концов, я хирург. Мои ноги могут гудеть, а спина отваливаться, но стоять у операционного стола мне привычнее и проще, чем месить грязь в темноте, проклиная мужа-изменщика и какого-то мифического хама Авдеева.

– Вы прямо сейчас хотите… к работе? С дороги? – Семен Маркович всё еще не верит своему счастью.

– Я хочу не думать, Семен Маркович. А лучший способ не думать для меня – это работать, – Встаю, стягиваю с себя тренч и вешаю его на спинку стула. – Показывайте, где у вас ординаторская. И молитесь, чтобы сегодня ночью вам привезли кого-нибудь очень тяжелого. Иначе я всю свою злость сорву на вас.

Начмед сглатывает, торопливо кивает и семенит к шкафу за чистым халатом.

Что ж, Диана Александровна. Добро пожаловать в ад. Ты ведь сама сюда просилась.

5.

– Ох, – жалобно стонет начмед. – Ну вот как меня угораздило! И ведь не собирался я туда лезть...

Он сидит, скорбно выставив перед собой пострадавший средний палец. А я, мелко дребезжа от дорожной усталости и сдерживаемого раздражения, прикладываю к его ободранной костяшке ватку с перекисью водорода.

Начинаю скучать по своей пластике. Потому что из пациентов в этом госпитале на сегодня – только местная бабушка с обострением холецистита да парочка выздоравливающих бойцов, активно клеящих молоденьких медсестричек.

Мой единственный экстренный пациент – сам подполковник медицинской службы Семен Маркович, который умудрился прищемить себе палец крышкой подвала, когда лез туда инспектировать запасы тушенки.

– Ай! – он вдруг взвизгивает. – Щиплет же!

Я с трудом удерживаюсь от желания сломать ему этот палец.

Ну что за детский сад? Взрослый мужчина. Врач. Офицер! Даже мои самые капризные клиентки с Рублевки никогда себя так не вели, когда отходили от наркоза.

– Потерпите, Семен Маркович. Завтра как новенький будете, – убираю ватку, мажу края ссадины зеленкой и туго заматываю фалангу пластырем.

Машинально сую остаток мотка в карман выданного мне халата.

– Диана Александровна, пойдемте, покажу наши запасы, – в кабинет заглядывает старшая медсестра, дородная рыжая женщина лет сорока, и манит за собой.

Делаю мысленную пометку: нужно ее запомнить. Сразу поняла, что меня пора спасать от страдающего начмеда. И еще одна деталь зацепилась... Когда Розовский орал на весь госпиталь, прищемив руку, она с бинтами к нему не побежала.

То ли знает, что он любит страдать, и не хотела попадаться на глаза. То ли специально дала мне возможность сблизиться с начальством.

Ушлая, в общем. Сработаемся.

Мы выходим в пустой, пропахший хлоркой коридор и заходим в процедурную.

– Вы спрашивали про медикаменты, – старшая медсестра распахивает передо мной дверцу потрепанного холодильника.

Ахаю. Анестезии вдоволь. Холодильник просто ломится от упаковок с ампулами. Пропофол, фентанил, релаксанты – всё уложено ровными, плотными рядами.

Ну, слава богу. Если Семен Маркович еще раз взвизгнет от перекиси, я с чистой совестью введу его в медикаментозную кому.

Исключительно из сострадания, конечно.

– А зачем так много-то?

– На всякий случай, – старшая медсестра философски пожимает полными плечами. – Поставка приходит – я беру. Отказывать, что ли? У нас сегодня пусто, а завтра так густо станет, что не разгребем.

Мою мысль о том, что весь этот запас уйдет на палец Семена Марковича, прерывает резкий гудок с улицы. А следом, сквозь приоткрытое окно процедурной, доносится раздраженный мат:

– Эй, приемный! Забирайте!

Мы со старшей переглядываемся.

Это то самое «густо»?

Выскакиваю из процедурной и быстрым шагом иду к дверям приемного покоя. Распахнув створки, вылетаю на крыльцо под мелкий, моросящий дождь.