У подножия бетонного пандуса недовольно гудит старая санитарная «буханка». Водитель высунулся из окна и кроет матом УАЗ, мешающий ему сдать назад к самым дверям. Водительская дверь распахнута, двигатель заглушен, но машина брошена так криво, что даже с детской коляской не протиснешься, не то что с каталкой.

Откуда он здесь взялся? Пока я ампулы разглядывала что ли?

Две медсестры, выкатившие каталку на пандус, растерянно топчутся на месте.

– Диана Александровна, мы тут не проедем, – виновато докладывает одна. – А там у парня осколочное голени. Жгут наложили, но кровь всё равно идет.

– Понятно. У нас тут, видимо, образовалась вип-парковка для инвалидов умственного труда, – вздыхаю я, спускаясь по ступеням. – К черту каталку, несите носилки.

Подхожу к «буханке». Внутри пахнет соляркой, сырой формой и железом. На полу лежит бледный, стиснувший зубы боец. Штанина разрезана, на бедре жгут, ниже – некрасивое кровавое месиво. Жить будет, но повозиться придется.

– Берем на руки. Девочки, за ноги. Мы с водителем – за плечи. И взяли!

Мы вытаскиваем парня под дождь. Протискиваясь с носилками между скорой и брошенным внедорожником, я ожидаемо прикладываюсь бедром о фару этого проклятого УАЗа. Больно, черт возьми.

Какой мудак решил, что пандус приемного покоя – отличное место, чтобы бросить свою колымагу?

– Давай, на каталку его, – командую, когда мы наконец втаскиваем бойца на крыльцо. Девочки перекладывают раненого и катят внутрь.

Я собираюсь идти за ними мыть руки, но задетое бедро ноет, а наглая морда брошенного УАЗа бесит неимоверно.

Сую руку в глубокий карман выданного халата и нащупываю тот самый моток широкого хирургического пластыря, оставшийся от Семена Марковича.

Спускаюсь на две ступеньки. Рву зубами плотную белую ленту.

Раз. Два.

С мстительным удовольствием впечатываю две длинные полосы прямо по центру лобового стекла.

Крест-накрест. Пусть теперь отдирает!

***

Юлиия Крынская "Развод. Реабилитация"

— Я не буду держаться за женщину.

— Я сейчас не женщина. Я — врач!

— Все равно не буду. Я только ломаю всё, к чему прикасаюсь.— А я только чиню. Я крепкая, я справлюсь.

6.

– «И доктор пришил ему новую ножку, и заинька прыгает снова»...

Аккуратно накладываю последний шов и бормочу себе под нос, просто чтобы отвлечься. Стоять у операционного стола с ушибленной ногой нелегко. Зато парень хромать не будет.

– А откуда он взял новую ножку, док? – пациент смотрит на меня с блаженной улыбкой.

Анестезиолог, стоящий в его изголовье, коротко хмыкает.

Я на секунду задумываюсь. И правда, откуда у доброго доктора Айболита запчасти для животных?

– У него были запасные зайцы?

Хрюканье анастезиолога переходит все мыслимые границы. Бросаю на него быстрый взгляд из-под маски, и он отворачивается в сторону, чтобы скрыть очередной смешок.

– Соловьев, вы в телефоне лучше поиграйте, пока я работаю. Не отвлекайте, – затягиваю очередной узел. – Тоже мне, зайка-побегайка.

– А вы снимите маску, док. У вас глаза такие красивые, – не унимается пациент.

Мысленно проклинаю свою гуманность. Нужно было просить общую анестезию и вырубать его к чертовой матери.

Но грех не пользоваться запасами медсестры и профессионализмом местного смешливого анестезиолога. Сделали бойцу качественную спиналку.

Нижняя часть тела отключена, зато верхняя и особенно речевой аппарат работают без перебоев.

Точно побочка от стресса и лекарств. Мужской болтливый синдром, у женщин я такого не наблюдала.

– Всё, готов! – с облегчением делаю знак операционной сестре.

Она тут же подходит, накладывает стерильную повязку.

–Вы, Соловьев, в палате отдыхайте, а не болтайте. И больше ко мне не попадайте.

– В ваши ручки всегда готов… – чуть ли не напевает он, пока его отвязывают от мониторов.

– Соловьев, тебе доктор такую красоту нашила, – ворчит медсестра, перекладывая его на каталку. – От счастья умрешь, когда заживет. Шва не видно будет.

– А я и так почти ум-е-еер...

Безусловно, побочка!

Выхожу в предоперационный шлюз, где мы моем руки. С наслаждением стягиваю с лица влажную медицинскую маску и бросаю ее в урну.

За час в компании болтливого бойца Соловьева в моей голове не мелькнуло ни единой мысли о Зойке, Ярославе и их предательстве.

Работа — вот мой лучший анальгетик.

– Какая бессмертная зараза залепила мне лобовуху пластырем?!

От яростного рыка мелко дребезжат стекла госпиталя. О, вот и наш слепой водитель пожаловал.

Ногой толкаю дверь шлюза и выхожу в коридор, на ходу стягивая с рук окровавленные перчатки.

Тяжело впечатывая берцы в линолеум, на меня несется здоровенный мужик.

– Я, – спокойно заявляю, перекрывая ему дорогу и сама удивляюсь своему ровному голосу. – И скажите спасибо, что не скальпелем по шинам. Чего разорались?

Он тормозит в полушаге от меня, едва не сбивает с ног воздушной волной от своей туши. Нависает, раздувая ноздри.

– Страх потеряла, кукла? — голос низкий, с хрипотцой. — Ты вообще кто такая?