Этой рукой я два часа назад тянулся через неё к заклинившей дверце. Плечом вжал её в сиденье, рукавом мазанул по тому самому дорогому плащу.

И ткань теперь пахнет чем-то тонким. Прохладным. Стервозно-дорогим. Таким, какого здесь, в этой грязи, отродясь не водилось и водиться не должно.

Ловлю себя на том, что сижу и нюхаю собственный рукав. Как пёс.

Отдёргиваю руку, будто об плиту обжёгся. Со всей дури луплю ладонью по рулю.

Резко газую. Желтые фары выхватывают колею.

Спокойно, Авдеев. Пройдёт.

________

Лера Корсика "Развод. Сто шагов назад"

— Эта ужасная собака! Наверное, у нее бешенство! — слышу женские всхлипы.

— Светуня, ну не переживай ты так! Хочешь подую?

Какая еще Светуня? Распахиваю дверь и замираю.

Светуня сидит в футболке моего мужа, выставив в проход свои голые ноги.

15.

Диана

Разворачиваю детскую ладонь к свету. Шов хороший. Аккуратный, ровный, без узлов-петухов.

Максим Александрович не из военно-полевой романтики пришёл — так руку набивают там, где за кривой стежок бьют по голове заведующий. Спрошу при случае, где он практиковал.

– Как тебя угораздило?

– Патроны в костёр бросали, – буркает мальчишка в одеяло.

– Неразговорчивый, зато терпеливый. Говорят, не пикнул, пока штопали.

Снимаю перчатку и неожиданно для себя треплю его по колючим патлам. Лето, а он оброс, как дворняга.

Мальчишка вздрагивает. Будто не погладила, а замахнулась. Смотрит волчонком и прячет руку под одеяло.

– Откуда имя знаете?

– Карточку видела. Сулимов Тимур, восемь лет. Так?

Там ещё отчество было длинное, с кучей согласных - язык сломаешь. Я даже не стала запоминать.

– Не зовите меня Тимур.

– А как?

– Тимка.

– Как скажешь, Тимка.

Пацан молчит, изучая меня. Снова кладу ладонь ему на макушку. Губы у него вдруг вздрагивают — словно он пытается улыбнуться или извиняется, что дёрнулся. Волчий блеск уходит из глаз, на меня смотрит обычный ребенок. Уставший и одинокий.

Есть в нем что-то, от чего сердце сжимается. Поднимаюсь, пока не шевельнулось лишнее.

– Скоро заживёт. А со шрамом разберёмся. Обещаю.

Складываю пальцы колечком — не дрейфь — и выхожу.

Ну и обход. От «зайки-побегайки» в первой палате еле ноги унесла: Соловьёв звал замуж, суля гараж и огород под Воронежем. А из мальчишки слова клещами не вытянешь. Зато заживает на обоих как на собаках. Соловьёву антибиотики — и в тыл. Пацану — ещё полежать.

– Раиса...

Машу медсестре в конце коридора.

– Сулимова осмотрела. Обработаете?

Раиса кивает и, лениво отбивая дробь по линолеуму, движется в мою сторону. Глаза в пол. Обиделась?

Вчера она сияла, поправляла декольте и зазывала на корпоратив. Сегодня веки в красной кайме. Скользит мимо боком, будто я заразная. Торможу колесико её столика носком туфли.

– Раиса, случилось что-то?

– Нет. С чего взяли? – отворачивается к окну.

Вблизи заметнее. Это не бессонница. Тот случай, когда полночи рыдаешь в подушку, а утром плещешь ледяной водой в лицо, чтоб не догадались. Знаю. Сама с таким видом пришла увольняться. Будто в другой жизни.

– У меня патчи есть, – шепотом сообщаю, беря её под локоть. – В ординаторской. Дать?

– Мне чужого не надо, – фыркает, вырывая столик. И добавляет тише: – Мне мальчика обработать надо. Сами велели.

Смотрю в рыжий затылок. Авдеев ей грубостей наговорил? Он может. Майор кого угодно до ручки доведет.

Хочется спросить, но становится не до того. Из приёмного доносится крик. По хребту бьет током раньше, чем разбираю слова:

– Врача! Скорее!

Бегу к санитарке, та машет руками, поторапливая.

– Что случилось?

– Привезли только что...

Бросаюсь к каталке. Вижу сама: серый, обмякший боец. Форма от пояса вниз чёрная. В нос бьет железистый запах свежей крови. Медсестричка зажимает рану жгутом, пальцы у неё скользкие, вишневые.

– Откуда?

– Машину подорвало под Камышовкой, – санитарка частит от волнения. – Из третьего батальона, авдеевские. Этого нам, остальных в область. Сейчас еще парочка прибудет.

В груди обрывается трос. Авдеевские. А сам он где? Мозг подкидывает картинку искореженного УАЗа. Стоп! Не сейчас!

– На стол. Максим Александрович где?

– Не знаю...

– Значит, я.

Дальше — на рефлексах. Струя воды, мыльная пена. Щелчок резины на запястьях. Запах антисептика вычищает из головы лишнее. Время становится вязким, зрение схлопывается до операционного стола. Мир за пределами круга ламп исчезает.

Жгут долой — из пахового сгиба толчками бьет алая пульсация. Заливает перчатки теплой скользотой. Не артерия, но близко. Осколки превратили бедро в месиво. Один сидит у стенки сосуда, пульсирует вместе с ним. Каждый миллиметр вглубь — смерть.

– Зажим. Ещё. Тампон.

Слышу свой сухой голос со стороны. Маша подаёт инструмент точно в ладонь. Руки не дрожат. Молодец.

Только операционное поле и эта рваная железка.

– Спокойно... иди сюда...