Торчу на табурете у стены, расставив ноги, и не знаю, куда деть руки.

– Дим, ну чего ты как неродной, – Рая подсовывает мне тарелку, борщ дымит, в нём качается мозговая кость. – Садись по-людски, за стол. Я ж с мясом наварила. Специально для тебя.

– Не хочу.

– Это как – не хочу? – вытирает руки о фартук, упирает кулаки в бока. – Ты ж вечно лопаешь, как не в себя.

Лопал. А сейчас внутри какая-то муть, и от её борща, наваристого, жирного, не аппетит просыпается – что-то близкое к тошноте.

Встаю. Тесно мне тут от низкого потолка. А еще духота от плиты. Запах жарёхи и сладкого парфюма липнет к нёбу.

Подхожу к окну. Где-то там, за огородами, синие ворота Антонины Васильевны, куда я её высадил. Она тогда дверцей так хлопнула, что стекло в машине чуть не посыпалось.

– Воды тебе натаскать, что ли? – киваю на пустые вёдра у печки.

Рая смотрит на меня так, будто я по-китайски заговорил.

– Какой воды, Дим? – подкатывается, кладёт горячую ладонь мне на грудь, ведёт ниже. – Я тебя месяц почти не видела, урывками только. Брось ты вёдра. Лучше вот это с меня сними. – Поддевает пальцем поясок халата.

Жду, что внутри всё привычно подберётся от одного шороха ткани.

И – ничего.

Осторожно отвожу её запястье.

– Погоди.

– Чего годить-то? – смеётся.

Снова липнет ко мне – тёплая и мягкая. Вся как пуховая подушка. Тычется губами в шею, в челюсть, тянется к губам.

Стою бревном. Хоть бы что ёкнуло.

Отстраняю её мягко. И, пока она, оторопев, хлопает глазами, хватаю у выхода ведро.

– Жарко у тебя. Пройдусь.

Во дворе хорошо. Сыро, темно, тянет мокрой травой. Налегаю на рычаг колонки, ледяная вода хлещет в цинк. Сдираю куртку и рубаху через голову, и опрокидываю полведра на загривок.

Так хорошо, что аж зубы сводит.

Упираюсь ладонями в холодное железо, жду, пока отпустит.

Дыши, Авдеев. Завтра колонна, послезавтра ещё, через неделю и не вспомнишь, как её зовут.

Тьфу. Прилипла, зараза. И глаза эти кошачьи... будто в душу смотрит.

Возвращаюсь мокрый по пояс, гремлю полными вёдрами. Рая уже запахнула халат, сидит на кровати, обиженно сковыривает лак с ногтя.

– Одичал ты вконец на своей войне, – бурчит. Подвигается, хлопает по покрывалу. – Иди уж сюда, бирюк. Высушу.

Опускаюсь на край.

– Дим, а оставайся, а? – голос мягчает, теплеет, и меня тянет обратно на улицу. – Поживи у меня. Чего тебе на той железной койке в казарме мыкаться? Я и постираю, и накормлю. С боевого приходить будешь – а тут дом. Тут я.

Опять двадцать пять.

– Рай... – тру лицо ладонью. – Мы ж с тобой говорили.

– Да что мы говорили-то…

– Что у нас ничего нет, – режу прямо, как привык. – Мы с тобой как сошлись, так и разойдемся. Меня перекинуть могут в любой момент. Я тебе это с первого дня объяснил.

Лицо у неё дёргается, но она держится.

– Я ж не в загс тебя тащу, дурень, – фыркает, отводит глаза. – Поживи только по-человечески. Отдохни.

– По-человечески. – Поднимаюсь, стаскиваю с верёвки у печки свою футболку. – Герань на окне, борщ по часам, тапки у порога. Это, Рай, не моё.

– А чего такого-то в борще! – взвивается.

– А того. – Натягиваю футболку через голову. – Хорош борщ, когда его раз в месяц, как с боевого вернёшься. Как награду. А каждый день – это уже не борщ. Это повинность.

– Скажешь тоже, – криво усмехается.

– Меня на привязи не надо держать. Иначе на стену полезу.

– Я для тебя тоже борщ? – сипит в сторону. – Когда захотел, похлебал. Не захотел – отставил.

Не отвечаю. А чего отвечать? Сама сказала, точнее меня.

– Я тебе с первого раза не врал, Рай, – роняю глуше. – Ты баба умная. Всё знала.

– Знала, знала. – Машет рукой, голос ещё держится, но уже на тонкой ниточке. – Думала, обтешешься. Прикипишь. Мужики ж тоже прикипают.

– Я не прикипаю. – Сажусь и лезу за сигаретой, только пачка пустая. Вот чёрт! – Война, Рай. Тут наоборот – налегке надо ходить. Чтоб, если завтра не вернулся, никто по тебе вёдрами слёз не лил.

Не от подлости я так. Но ей этого не объяснишь.

Мне бы сейчас не её пуховую кровать. Мне бы рацию, грязь по самые уши, суматоху, где башка занята делом, а не вот этим всем. Чтоб гнать сквозь дождь и не думать. Вот моё. А не тапки у порога и тёплый бок под боком.

Рая утирает нос тыльной стороной ладони.

– Это ты из-за врачихи новой?

Горло стягивает. Не могла же фифа рассказать, как я на нее в машине кинулся?

– Какой ещё врачихи?

– Москвички. – Прищуривается. – Девки в ординаторской про неё трещат, не умолкая. У нее плащ один тыщ сто, наверное, стоит.

– Глупости не говори, – сажусь перед её чертовым борщом и беру ложку в руки.

– Красивая, правда?

– Не знаю. – Запихиваю в себя сразу полную ложку гущи и жую.

– Прямо не знаешь. – Не верит, скалится. – Мужики на неё пялятся, как коты на сметану.