– Никак нет, – роняет глухо.

Подхожу к койке. Разматываю бинты с детской ладони. Тимка сегодня не дергается, доверяет. Или страха перед комбатом не хочет показывать.

– Ну что, герой? Как твой шрам?

Внимательно смотрю. Чисто, воспаления нет.

– Дядя Дима говорит, шрамы мужика украшают! – гордо заявляет пацан, косясь на Авдеева.

– Дядя Дима, конечно, непререкаемый авторитет, – профессионально ощупываю края. – Ты при желании даже на рояле сможешь играть.

– На рояле... скажете тоже, – хмыкает он. Не смеется, как обычные дети. А именно хмыкает, будто я ему чушь какую-то говорю.

– На поправку идёшь, молодец, – игриво хлопаю его по ноге под одеялом.

Тимка вдруг серьезнеет и заглядывает мне в глаза:

– А можно мне еще здесь полежать? Заживает же долго, да?

– Куда торопиться? – пожимаю плечами, доставая свежую салфетку. – Неделю точно полежишь, а там посмотрим, как мама забирать приедет...

Договорить не успеваю. Авдеев вдруг протягивает руку и накрывает мои пальцы, лежащие на детской коленке.

Шершавая, горячая ладонь ложится поверх моей.

Замолкаю на полуслове, непонимающе глядя на майора. Авдеев смотрит многозначительно и коротко качает головой. Мол, молчи, потом объясню.

Сдавливает чуть сильнее, чем нужно для простого жеста и воздух в палате вдруг густеет.

Тело реагирует быстрее мозгов – низ живота обдает предательским, тяжелым теплом

Дышать становится нечем, будто на меня набросили плотный стеклянный колпак.

Его ладонь всё еще на моей руке. Не на грудь смотрит, не на задницу... Ничего такого, но я вспыхиваю так, словно меня раздели.

В палате только мы. Взрослый суровый мужик, чужой ребенок со странным непроизносимым отчеством, и я. Сидим, соединенные каким-то случайным, нелепым жестом.

Почему-то ассоциации с семьей возникают. И это ощущается естественно и правильно. Будто так и должно быть.

Господи, Назарова. Какая семья? Окстись. Ты здесь временно, он – комбат с другой планеты, пацан вообще чужой.

Но грудную клетку сдавливает так, что ребра трещат.

Резко выдергиваю руку. Встаю и отворачиваюсь, пряча пылающие щеки.

– Жить будешь, Тимка. К медсестре иди на обработку.

Иду к выходу, стараясь не бежать.

– До свидания, Диана Александровна, – роняет мне в спину Авдеев.

Замираю на долю секунды, вцепившись пальцами в дверной косяк.

Голос у него какой-то хриплый. Будто ему тоже под стеклянным колпаком не хватило кислорода.

18.

– Диана Александровна, ну что мне делать теперь? – летит в спину беззаботный голос. – Я ж теперь неполноценный жених! Кто меня хромого в ЗАГС возьмет?

Разворачиваюсь. Соловьёв картинно опирается на костыли посреди коридора. На губах играет хитрющая демоническая улыбка.

– Возьмут, не волнуйся. Скажешь, что товарища из-под танка волок. Тебя с руками оторвут. С ногами. И огородом под Воронежем.

– А вы как же? – строит умильные щенячьи глаза.

И такой он забавный, «зайка-побегайка», что не могу не улыбнуться.

Его молодость и энергия – то, чего мне сейчас очень не хватает, а неловкий флирт будит что-то светлое в груди. Мне нужен этот свет. Потому что сегодня я проснулась абсолютно разбитой.

Мне снились коридоры клиники в Москве. А потом – Авдеев. Только не огромный и уверенный, а серый и обмякший, в пропитанной кровью форме. Я давлю ему на грудь, скользя перчатками, кричу что-то немое. А у него глаза открыты, и в них абсолютная пустота.

Проснулась в холодном поту и вертелась до утра, пытаясь выкинуть эту дрянь из головы.

Вроде выкинула, но тяжелое чувство осталось. А тут Соловьев со своим оптимизмом...

– У меня аллергия на воронежские черноземы, – смеюсь.

Понятно, что клеится от скуки – лежать сутками в палате то еще испытание, вот и развлекает себя как может.

– Дадите телефончик? – Соловьев не сдается. Балансирует на одном костыле и ловко выуживает смартфон из кармана.

Нет, это уже наглость. Отступаю на шаг, скрещиваю руки на груди. Смотрю с наигранной строгостью.

– Обойдешься!

– Я возмущен! – прячет телефон. – А я думал, между нами лед тронулся! Вы ж почти согласились...

– Послушай, – серьезно смотрю в лукавые карие глаза. – Хорошее настроение важно для выздоровления,но...

Договорить не успеваю.

Соловьев пошатывается. Костыль с противным скрипом скользит по линолеуму. Он делает неловкий выпад и, якобы теряя равновесие, крепко обхватывает меня за талию. Прижимает к себе так плотно, что я чувствую жар его тела.

– Ой, Диана Александровна, спасайте, падаю! – картинно выдыхает мне в ухо.

Рефлекс срабатывает быстрее, чем я успеваю сообразить. С силой отталкиваю его и звонко бью папкой с назначениями по наглым пальцам.

Соловьев отшатывается и с грохотом роняет костыль. Нелепо взмахивает руками, чудом удержавшись на здоровой ноге.