– У тебя позывной как? – утираю ладонью слёзы, выступившие от кашля. – Гризли, да?

– угу.

– Почему?

Молчит. Я уже решаю, что перегнула палку – мы же не на исповеди, но он вдруг роняет, разглядывая тлеющий огонёк в своих пальцах:

– Лет десять мне было. Кино про индейцев посмотрел, решил, что переплыву океан до Америки. Тётка моя меня тогда искала с хворостиной и орала: «Я тебе покажу, гризли».

– Если про индейцев – то логичнее было бы Зоркий Сокол или Чингачгук. Хорошо бы по рации звучало.

Он смеётся, хлопнув себя по коленке. И так заразительно, что я не выдерживаю. Запрокидываю голову и тоже хохочу. По-настоящему, как смеялась очень давно – ещё в институте, когда было легко и нестрашно жить.

– Боже, Авдеев… Ты прямо Гекльберри Финн! – всхлипываю от смеха. – Тот тоже из дома по реке сбегал.

– Это кто?

– Это… – оборачиваюсь к нему. – Это книжка. Марк Твен. Мальчишка по реке на плоту уплыл.

– Не читал.

– Я уже поняла.

Говорю это абсолютно без яда. Не читал, и не читал, подумаешь…

– Я не доплыл бы, – улыбается в темноту. – Речка у нас была метров сто шириной и по колено глубиной. И ни одного гризли в радиусе десяти тысяч километров.

Снова смеюсь. Он курит, а у меня от его дыма приятно кружится голова.

– Что случилось у вас сегодня? – спрашиваю тихо. – Почему раненых столько привезли?

– Это немного…

Дверь за спиной с противным скрипом открывается.

– Товарищ майор! Подсобите санитару с носилками.

Раиса. Голос вроде ровный – но не такой приятный, как раньше.

– Ваших же бойцов перекладывали.

Оборачиваюсь.

Раиса стоит на пороге в накинутой поверх халата ветровке. В руках почему-то полотенце.

Долгая, очень долгая, звенящая секунда.

Иди, майор. Тебя там ждут. И носилки, и Раечка. Чего расселся?

– Иду, – глухо роняет Авдеев.

Бросает окурок на бетон, тяжело наступает ботинком и поднимается.

– Держи, – бросает мне на колени пачку.

Проходит мимо Раисы в коридор. Та задерживается на пороге, и смотрит на меня в упор. Я не выдерживаю первая, опускаю глаза вниз. Только тогда она разворачивается и уходит следом.

Дверь захлопывается.

Остаюсь на крыльце одна. На коленях – пачка сигарет. А на лице – совершенно идиотская улыбка, которую я просто не могу стереть.

Взрослая женщина. А радуюсь, как подросток, разжившийся халявным куревом.

Надо же. Океан хотел переплыть. Медвежонок

17.

На утреннем обходе сразу иду к Тимке, хочется его увидеть после вчерашнего разговора на крыльце. Покоя не дает мысль, что я ему нравлюсь. Вроде ничего особенного, но приятно душу греет.

Столько от пациенток комплиментов слышала, и про «золотые ручки» и «врач от бога», но почему-то именно от паренька это услышать хочется. Наверное, потому что дети передо мной на хирургическом столе никогда не лежали, и слава Богу.

У приоткрытой двери торможу, услышав баритон Авдеева и заглядываю в щелочку.

Майор сидит на табурете спиной ко мне. Облокотился локтями на колени, и я вижу, как ходят под зеленой футболкой мощные лопатки.

Тимка сидит в кровати, подтянув худые колени к подбородку, и слушает, распахнув глаза.

– ...ну и бахнуло, – спокойно гудит Авдеев. – Мы только из-за поворота вышли, а тут сюрприз. Хлоп – и колеса нету. Машину набок завалило.

– А вы, дядя Дима? – шепчет Тимка.

– Я в конце колонны шел, всегда замыкаю. Мне-то вот, видишь, – выпрямляется и гулко стучит кулаком по груди, – ничего. Сашка ногу ушиб сильно... Но ничего, все живы.

Задерживаю дыхание, прикрыв рот ладонью. Сашка – это тот, у которого я осколок из артерии доставала. Ничего себе ушиб!

– В первой машине всех зацепило, – вздыхает майор. – Второй тоже досталось... Пришлось постараться, чтобы парней довезти, но всё получилось.

Слушаю эту немногословную сказочку и думаю, что нет в ней ничего из того, что творилось здесь ночью. Этому Сашке наверняка пришлось жгуты крутить под обстрелом, пока другие парни кровью харкали.

А Авдеев рассказывает об этом так буднично, будто у них телега сломалась. Ни крови, ни мата, ни мяса. Так, чтобы пацан не испугался, а впечатлился: мол, что бы ни случилось, дядя Дима всё разрулил.

И вдруг доходит. Спроси я его вчера всерьез про раненых – он бы мне так же обтекаемо ответил бы.

Не потому, что считает дурой. Инстинкт у него такой – закрывать других от ужаса. От крови, оторванных конечностей, смерти. Он фильтрует войну, принимая удар на себя, чтобы тем, кто слабее, досталась только отредактированная, безопасная версия.

– Доктор пришла! – Тимка замечает меня и тычет здоровой рукой в дверь.

Авдеев осекается. Медленно поворачивает голову.

Встречаемся глазами, и я выдерживаю его темный, нечитаемый взгляд. Он знает, что я слышала. Я знаю, что он не договаривает.

Толкаю дверь плечом, захожу.

– Здравия желаю, товарищ майор. Не помешала боевому докладу?