– Сулимова осмотрела. Обработаете его?

Раиса кивает и, лениво отбивая подошвами дробь по линолеуму, двигается в мою сторону. Глаза в пол.

Странная. Обиделась на меня что ли?

Вчера Раиса трещала без умолку, сияла, как начищенный самовар, поправляла декольте каждые две минуты и призывала скидываться на корпоративчик. А сегодня глаза подпухшие, веки в красной кайме. И мимо меня скользит боком, будто я заразная.

Торможу колесико ее столика носком туфли.

– Раиса, случилось что-то?

– Нет. С чего вы взяли, – отворачивается к окну.

Вблизи ещё заметнее. Когда не высыпаешься – это одно. А тут именно тот случай, когда полночи в подушку рыдаешь, а под утро плещешь ледяной водой на опухшее лицо, чтоб никто не догадался.

Я знаю. Сама с таким лицом к МилЮрьне пришла увольняться. Всего несколько дней назад, а будто в другой жизни это было.

– Раиса, у меня патчи гидрогелевые есть, – шепотом сообщаю, аккуратно беря ее под локоть. – В сумочке, в ординаторской. Вам дать?

– Мне чужого не надо, – фыркает, резко выдирая столик из-под моей туфли. И, будто извиняясь за свою резкость, добавляет тише. – Мне мальчика обработать надо. Сами же велели.

Смотрю в её рыжий затылок, пока он не исчезает в палате.

Авдеев ей, что ли, грубостей наговорил? Он может. Майор кого угодно до ручки доведет.

Хочется броситься за ней и спросить, но уже через секунду становится на до этого.

Из приёмного доносится крик, от которого по хребту бьет током раньше, чем разбираешь слова:

– Врача! Скорее сюда!

Бегу, придерживая полы халата, к санитарке, которая уже несется навстречу и машет руками, поторапливая.

– Что случилось? – врываюсь в приёмное.

– Вот, привезли только что...

Отмахиваюсь от санитарки и бросаюсь к каталке.

И вижу всё сама. Там серый, обмякший боец. Форма от пояса вниз чёрная, и не от грязи. А в нос бьет густой, железистый запах свежей крови. Над бойцом мечется наша медсестричка, зажимает что-то скомканным жгутом, и пальцы у неё тоже скользкие, вишневые по самые запястья.

– Откуда?

– С дороги. Машину подорвало под Камышовкой, – санитарка частит от волнения. – Из третьего батальона, Авдеевские пацаны. Этого нам, остальных в область отправили. Сейчас еще парочка прибудет, водитель сказал...

В груди обрывается трос и сердце ухает куда-то в желудок.

Авдеевские. А сам-то он где? Мозг подкидывает жуткую картинку искореженного УАЗа.

Стоп! Не сейчас!

– На стол. Максим Александрович где?

– Не знаю...

– Значит, я. Следующего он примет.

Дальше всё летит на рефлексах. Струя воды и мыльная пена. Щелчок резины по запястьям.

Запах антисептика бьет в нос, вычищая из головы ненужные мысли.

Время вокруг становится вязким, тягучим, а зрение схлопывается до размеров операционного стола. Всё, что за пределами яркого круга ламп, перестаёт существовать.

Жгут долой – и из пахового сгиба толчками бьет алая пульсация. Заливает перчатки теплой, липкой скользотой.

Не артерия. Нет, артерия бы уже всё решила за нас, оставив на столе труп. Но очень близко. Осколки нашпиговали мягкие ткани, превратив бедро в кровавое месиво. Один осколок сидит у самой стенки крупного сосуда, пульсирует вместе с ним, и каждый его миллиметр вглубь — это смертельно. Какой-то мальчишка, может и не с таким сложным отчеством, как у Тимки, но останется без отца. Или девчонка...

– Зажим. Ещё зажим. Тампон.

Слышу свой сухой голос, будто со стороны.

Маша подаёт инструмент молча, точно в ладонь. Руки не дрожат. Молодец, девочка. Наверное, и не такое здесь видела.

Только операционное поле, только эта проклятая рваная железка у сосуда и пинцет, который должен войти с ювелирной точностью.

– Спокойно, спокойно... иди сюда, родимый...

Это я кому? Осколку, что ли? Или этому бледному мужчине на столе?

Достаю.

Звяканье в металлическом лотке, и мои сведенные судорогой плечи отпускает на полсантиметра.

Выдыхаю. Дальше еще полно работы — коагулировать, чистить, дренировать, шить. Но уже не так опасно.

– Давление?

– Держится.

– Живи теперь долго, – цежу сквозь маску. – У тебя другого выхода нет теперь. Я на тебя полтора часа убила. Шрам свой красивый еще внукам покажешь

Сдаю бойца сёстрам. Стягиваю окровавленные перчатки, и только теперь чувствую, что спина мокрая насквозь, и пальцы ноют, будто я не оперировала, а вагоны разгружала. Да, это вам не грудь любовницы депутата.

Толкаю дверь в коридор плечом.

И замираю. Потому что у окна стоит майор Авдеев.

В груди ухает и вдруг отпускает.

Целый. Ещё какой целый!

Стоит на своих двоих, здоровый и плечистый. В пальцах крутит нераскуренную сигарету, и так, и эдак – курить в госпитале нельзя, а нервные руки чем-то занять надо. Не смотрит на меня.

Ждал своего бойца.