Достаю.

Звяканье в лотке — и плечи отпускает. Выдыхаю. Дальше — работа: чистить, шить. Но уже не смертельно.

– Давление?

– Держится.

– Живи теперь долго, – цежу сквозь маску. – Шрам внукам покажешь.

Сдаю бойца сёстрам. Стягиваю перчатки. Спина мокрая, пальцы ноют, будто вагоны разгружала. Не грудь любовницы депутата, да.

Толкаю дверь в коридор плечом. И замираю. У окна стоит майор Авдеев.

В груди ухает и отпускает. Целый. Здоровый, плечистый. Крутит в пальцах сигарету — курить нельзя, а руки занять надо. Не смотрит на меня. Ждал своего.

– Жить будет, – говорю в каменный профиль. – Осколок вытащили, сосуд цел.

Он молчит. Крошит сигарету. Собираюсь уходить, когда он роняет глухо:

– Спасибо.

– Работа такая.

Он поворачивает голову. Тёмный взгляд цепляет и держит. Внутри всё подбирается.

– Всё равно спасибо. И за бойца. И за Тимку...

Поломанную сигарету сует в карман и уходит. Дверь хлопает раньше, чем я успеваю спросить: при чем здесь мальчишка? Его ведь даже не я шила.

***

Виктория Вестич "Скандальный развод с офицером"

16.

Диана

Третьего раненого отправляем в палату ближе к полуночи. Этот был лёгкий, кость не задета. Зашила за сорок минут.

Стягиваю мокрую шапочку, не глядя кидаю в корзину. В зеркале над умывальником – не я, а осунувшееся привидение. Шлёпаю себя по щекам, но это тот ещё макияж – румянее не сделает.

– Пойду подышу, – бросаю Маше, которая смотрит на меня со смесью жалости и благоговения, и, пошатываясь, выползаю в боковой коридор.

В спине раскалённая кочерга вместо позвоночника. Пятки горят так, словно я не в кроксах стояла несколько часов у стола, а топала на шпильках по гранитной набережной.

Тяжёлый день! То, что ты и хотела, Диана!

Толкаю дверь на крыльцо и чуть не всхлипываю от облегчения, когда ночной прохладный воздух бьёт по лицу.

Глаза не сразу привыкают к темноте, но как только фокус наводится – упираюсь взглядом в знакомую фигуру.

Авдеев сидит на верхней ступеньке, ссутулившись, локти на коленях. Обернулся, услышав скрип двери, и полоса жёлтого света из коридора освещает уставшее лицо.

Я же видела, как он уходил. Вернулся что ли?

Ладно. Не получится посидеть в одиночестве – ну и хрен с ним. Мне нужен только кислород.

Молча обхожу его, опускаюсь на ступеньку рядом. Подбираю подол халата, вытягиваю гудящие ноги вперёд и скидываю кроксы.

Кайф!

Сквозняк обнимает ступни, и это лучшее, что со мной случилось за сегодня. Закрываю глаза, запрокидывая голову.

– Колонна моя стоит, – глухо роняет Авдеев в темноту, будто отвечая на мой немой вопрос. – Дизель на второй машине не схватывает. Ребята ковыряются у ворот, жду.

Приоткрываю один глаз.

Значит, вот почему ты торчишь тут, медвежонок.

– Сочувствую, – выдыхаю в чёрное небо. – У меня дизель тоже почти не схватывал. Часа два назад.

Он коротко в нос усмехается.

– Но всё получилось?

– Конечно.

– Молодец.

Это вырывается у него так буднично, что я даже не сразу понимаю: меня сейчас похвалили. И почему-то от этого короткого «молодец» внутри становится приятнее, чем от ветерка на ногах.

Молчим. И, что странно, неловкости нет. Будто мы оба слишком вымотались, чтобы ещё и языками лязгать.

– Почему ты мне тогда «спасибо» сказал? – спрашиваю тихо, не открывая глаз. – За Тимку.

Авдеев пожимает плечами.

– Он сказал, у тебя глаза добрые.

Улыбаюсь.

– Тимке восемь лет. Ему свойственно ошибаться.

– Ты ему нравишься. Заходи его проведывать иногда.

Молчу – лень отвечать. Да и что тут ответишь, и так зашла бы. И он это понимает.

Опускаю голову. Смотрю на свои ноги. Носок на большом пальце пополз стрелкой, но мне плевать, что он это видит.

Авдеев шевелится, лезет в нагрудный карман. Достаёт мятую пачку, копошится в ней и протягивает мне сигарету.

Смотрю на картонку. Потом на него.

– Я не курю.

– Я тоже не курил когда-то.

Молча беру кривую сигарету. Сама не понимаю, зачем – я лет восемь эту гадость в руки не брала. Ярослав говорил, что от меня разит, как от мужика.

Авдеев чиркает зажигалкой. Колеблющийся огонёк выхватывает из мрака его скулу, жёсткую щетину, глубокую морщинку у глаза.

Затягиваюсь, и через секунду меня сгибает пополам. Кашляю, содрогаясь всем телом, как больная лошадь. Прикрываю рот ладонью, давлюсь едким дымом.

– Что это... – хриплю сквозь выступившие слёзы. – Что это вообще, Авдеев? Своей любимой соляркой набил?

– Нормальные сигареты.

– Это не сигареты. Это химическое оружие.

Он хрипло смеётся. И от этого звука у меня снова идёт горячая волна куда-то к ушам. Ругаю про себя собственное дурацкое тело, которое перестало слушаться хозяйку и краснеет, когда ему не велено.