В рот отправляется еще одна ложка, потом еще одна. Я ем, а она смотрит на меня пристальнее, чем нужно.

Телефон на клеёнке дребезжит, ползёт к краю стола. Сгребаю его, как утопающий круг.

– Авдеев слушает.

– Товарищ майор, – голос дежурного, звенит на всю кухню. – Колонну двигают. Время вышли раньше, через час выход с базы. Третий батальон уже грузят.

Через час?

Меня к полуночи дёргать должны были. Только в груди – не досада, а облегчение.

– Принял. Выезжаю.

Сую трубку в карман. Рая уже всё прочла на моём лице.

– Опять, – выдыхает. Кусает губу, чтоб не дрожала. – Даже борщ не доешь.

– Я себе не хозяин.

– Ты вечно так. – Вскидывается, одёргивает халат. – Наварила, настряпала… Хоть бы поел, ирод.

Подхожу, чмокаю в рыжую макушку. От неё пахнет духами, отчего на улицу тянет ещё сильней.

– В следующий раз, Рай. С боевого вернусь – заеду.

– Ага. С боевого. – Отворачивается к плите, гремит крышкой громче, чем надо. – Знаю я твой следующий раз.

Виноватым себя ощущаю ровно до калитки.

А за калиткой отпускает. Будто плиту с груди сволокли. И ведь странно, Райка – хорошая баба. Простая и щедрая. Мозг не пилит, борща наварила полную кастрюлю.

А я из её тёплой хаты вылетаю, будто там пожар.

Втискиваюсь в УАЗ и отмякаю. Холодное жёсткое сиденье, привычный дух солярки и железа.

Кручу ключ – мотор схватывает не сразу, остыл. Тянусь поднять воротник, в кабине зябко, – и, уткнувшись носом в собственный рукав, замираю.

Этой рукой я два часа назад тянулся через неё к заклинившей дверце. Плечом вжал её в сиденье, рукавом мазанул по тому самому дорогому плащу.

И ткань теперь пахнет чем-то тонким. Прохладным. Стервозно-дорогим. Таким, какого здесь, в этой грязи, отродясь не водилось и водиться не должно.

Ловлю себя на том, что сижу и нюхаю собственный рукав. Как пёс.

Отдёргиваю руку, будто об плиту обжёгся. Со всей дури луплю ладонью по рулю.

Резко газую. Желтые фары выхватывают колею.

Спокойно, Авдеев. Пройдёт.

________

Продолжаю знакомить вас с книгами литмоба "Реанимация любви"

"Развод. Сто шагов назад" Лера Корсика

— Эта ужасная собака! Я теперь точно умру! Наверное, у нее бешенство! — слышу женские всхлипы.

Меня аж подкидывает! Моя собака не бешеная! Порываюсь войти, но голос мужа меня останавливает.

— Светуня, ну не переживай ты так! До свадьбы заживет! Хочешь подую?

Какая еще Светуня? До чьей свадьбы? Распахиваю дверь и замираю.

Светуня сидит в футболке моего мужа, выставив в проход свои голые, идеальные ноги.

15.

Разворачиваю детскую ладонь к свету. Шов всё-таки хороший. Аккуратный, ровный, без узлов-петухов.

Максим Александрович явно не из военно-полевой романтики в профессию пришёл – так руку набивают там, где за кривой стежок по голове бьют заведующие отделением. Надо будет спросить, где он до госпиталя практиковал.

– Как тебя угораздило-то?

– Патроны в костёр бросали, – буркает мальчишка в одеяло, не глядя на меня.

– Ты, смотрю, парень неразговорчивый. Зато терпеливый. Говорят, даже не пикнул, пока штопали.

Оставляю в покое его ладонь. Снимаю перчатку и, неожиданно для самой себя, коротко треплю его по колючим патлам. Надо же, лето, а он обросший, как дворняга.

Мальчишка вздрагивает от неожиданности. Будто я не по голове погладила, а замахнулась ударить. Смотрит волчонком из-под упавших на лоб прядей, и быстро прячет здоровую руку под одеяло.

– Откуда вы имя знаете?

– Карточку видела. Сулимов Тимур, восемь лет. Или не так что-то?

Там ещё отчество было, длинное, с кучей согласных подряд. Язык сломаешь. Я даже не стала запоминать.

– Не зовите меня Тимур.

– А как звать?

– Тимка.

– Как скажешь, Тимка.

Пацан молчит, изучая меня. И я решаюсь второй раз положить ему ладонь на макушку.

Губы у него вдруг вздрагивают – будто пытается растянуть их в улыбке или извиняется за то, что в прошлый раз дернулся. Волчий блеск уходит из темных глаз, на меня смотрит обычный ребенок. Уставший и одинокий, конечно. Ну так он в больнице, а не на курорте.

Есть в нем что-то такое, от чего сердце сжимается. Даже не знаю, как объяснить.

Поднимаюсь раньше, чем во мне успевает шевельнуться что-то лишнее.

– Скоро заживешь. А шрам... со шрамом разберёмся. Обещаю.

Складываю пальцы колечком, мол, все хорошо будет – не дрейфь, и выхожу.

Боже, ну и обход сегодня. От зайки-побегайки в первой палате еле ноги унесла – Соловьёв опять звал замуж, на этот раз с приданым в виде гаража и огорода под Воронежем. Утопил в красноречии. А из мальчишки слова клещами не вытянешь.

Зато заживает на обоих как на собаках. Соловьёву антибиотики добить – и в тыл, женихаться. Пацану – ещё полежать.

– Раиса...

Машу медсестре, которая в конце коридора катит процедурный столик.