Я не люблю врать. При моей деятельности это чревато. Начнешь потом в показаниях путаться, забудешь чего-то… Нет уж.

Проще ничего не говорить. Или говорить вот так, правду безусловную.

— Далеко забралась, — нейтрально комментирует дядя Сережа.

— Нормально…

Я смотрю перед собой, в лобовое, на поток машин. Молчу.

А потом все же не выдерживаю. Опять.

Блин, вечно у нас так: я прыгаю вокруг него, словно мелкая бесявая собачонка, а он, со снисходительностью серьезного зверюги, терпеливо сносит мое внимание.

Все понимаю, ведь всё!

Ну что за гадство?

В любой другой ситуации я — профессионал. А с ним… Девочка влюбленная. Когда это кончится уже? Когда пройдет?

— Как у тебя дела, дядь Сережа? — спрашиваю я, — видела Сурена. Опять по его делам шестеришь?

Ну не могу не укусить. Бешусь на себя, но вот никак иначе. Впрочем, мое отношение к ситуации и Сурену он знает, и оно за годы нифига не поменялось. Сколько раз уже его Сурен под пули подставлял, не сосчитать, блин!

В один из разов мы и пересеклись очень конкретно. Настолько, что Степашка потом появился.

Вспоминать про обстоятельства этого дела мне до сих пор больно. Потому что тогда еще не значимый в проекте даже Степашка лишился деда. А я — отца.

— Да, я с Суреном приехал, — дядя Сережа, как обычно, не реагирует на мой язвительный укус. Ну да, мелковаты мои зубки для него, — дела здесь.

— Какие? — удивляюсь я, — Сурен же, вроде, смотал в Италию? У него там все хорошо?

Сука лагерная.

Здесь руины оставил, а сам свалил.

Нет, я в курсе, что он вообще не виноват в той ситуации, что не из-за него она случилась, не он был катализатором… Но… Иногда я не способна быть объективной.

Злости на приятеля и начальника дяди Сережи нет. А вот обида — имеется. Мог бы отговорить отца тогда. Отец бы его послушал… Наверно.

Или нет…

Мой отец мало кого в этой жизни слушал.

А к тому времени, когда все случилось, и те немногие, кого он слушал, уже были мертвы.

Та.

Мама моя.

После ее смерти он и подвинулся чуток, как мне кажется.

Все же, такие серьезные мужики могут терять границы реальности, когда им больше терять нечего.

— У него тут совместный бизнес намечается… — отвечает дядя Сережа, — с родственниками. И друзьями.

— А родственники-то откуда? — удивляюсь я.

Сурен был приятелем моего отца, часто бывал у нас дома, хотя их общение выглядело по меньшей мере странным. Как любое общение волка и собаки, например. Вроде, звери одной породы, а стороны противоположные.

Но отец был своенравным, да… И общался с теми людьми, которых уважал. Сурена он уважал.

И я знала, что у Сурена нет никого на этом свете, как и положено такому, как он.

А тут родственники…

— Дочь замуж вышла у него, — отвечает дядя Сережа, — вот с новой родней мосты и наводит.

Дочь, значит… А никто ни сном, ни духом… Ну, Сурен… Хотя, это и правильно. С его-то бэкграундом.

— А ты на подхвате? — улыбаюсь я, — или тоже родственников прячешь тут, в стране?

— Нет, — все так же ровно отвечает дядя Сережа, — никого у меня нет…

И такая пауза многозначительная после этого, в которую идеально ставится “кроме тебя”. Но я уже давно не двадцатилетняя дурочка. И в сказки не верю.

Потому не продолжаю.

Просто переключаю градус.

— А меня по старой памяти решил навестить?

— Считай, что так.

— Соскучился, что ли? Так я не скучала, дядь Сереж.

— Я вижу, — он косится на заднее сиденье, где тишина.

Поворачиваюсь.

Мартышка спит, Степашка зевает.

— Красивые дети, — говорит дядя Сережа тихо, и что-то такое в голосе его… Печальное до слез. Что это с ним? Жалеет, что тогда, восемь лет назад, смылся? Не остался со мной? Так я не предлагала. А он и не делал никаких шагов. Вообще не вспоминал о том, что было между нами, словно эпизод этот — не в реальности произошел, а в другой, параллельной вселенной. И к нам никакого отношения не имеет.

— Да, красивые, — соглашаюсь я ровно.

— Каким образом ты опять в дерьмо влипла, Любушка? — мягко спрашивает дядя Сережа.

И мне даже не хочется делать удивленное лицо на его вопрос.

— Это не дерьмо, это всего лишь моя работа, кэп, — клоуничаю я, растягивая рот в улыбке до ушей. Моя лихая, придурковатая улыбочка — прекрасная ширма. За ней все можно спрятать, проверено! Никто не поймет нихера.

И дядя Сережа тоже не поймет.

— Какая, нахер, работа? — предсказуемо раздражается он, поворачиваясь ко мне, и в глазах его — напряжение и жесть. Ой, какой злой дядька, боюсь-боюсь! — У тебя дети, Люба! Как тебя вообще допустили? Кто?

— А это не твое дело, дядя Сережа, — сладко отвечаю я, с нескрываемым удовольствием наблюдая его перекошенную физиономию. Ну да, мелко, мелко плаваешь, Любочка! Но так приятно! Могу я себе чуть-чуть приятностей сделать? — Это — моя жизнь. Ты к ней никакого отношения не имеешь.