Несет, видно, адреналинчик не пережегся. И дядя Сережа тут под горячую руку как раз.

Но похуй, пляшем!

Тихо объясняю, к какому дому подъехать.

Дядя Сережа помогает выгрузить спящих детей, я беру на руки Мартышку, он — Степашку.

Нина тащит статуэтку. Трофей, блять. Поставит на видное место пусть, как символ ее тупости.

В квартиру входим по очереди.

Кладу Мартышку в кроватку.

— Не разувайся, — коротко инструктирую я дядю Сережу, прижимающего к себе мирно спящего Степашку.

Эта картина меня торкает, и сильно.

Не могу смотреть спокойно, все внутри сжимается.

Я скажу ему, скажу. Это не то, чтоб тайна великая, я не стремилась ее сохранить, просто… Рассказывать некому было. Счастливый папаша свалил с горизонта так быстро, что я не успела даже выдохнуть. Наверно, на то были причины… Ну и хер с ним.

Дело прошлое. Обидно, но… Похуй.

Показываю, куда положить сына, разуваю его, раздеваю, укрываю, целую.

В соседней комнате Нина возится с Мартышкой.

Сережа смотрит, как я раздеваю Степашку, и лицо его в полумраке странное. Такое… Непроницаемое. И только глаза поблескивают.

Поворачиваюсь к нему, киваю головой на выход.

Послушно идет в коридор.

— Подожди в машине, я сейчас выйду.

— Что, даже чаю не предложишь? — невесело скалится он.

— Обойдешься, дядь Сереж.

— Негостеприимная ты, Любушка.

— Так сиротка же, учить некому было.

Не обращая внимания на дрогнувшее на слове “сиротка” лицо дяди Сережи, выпроваживаю его за дверь. И нет, мне не стыдно. Ишь, какая цаца. Слова еще с ним выбирай. Со мной никто ничего не выбирал.

И я не буду.

Кстати, о не выбирании слов.

Где там наша непреднамеренная убийца?

Иду в комнату Нины.

Она сидит рядом с кроваткой Мартышки, в руках баюкает статуэтку.

Так… Это вообще не дело.

Поднимаю силой подругу, вытаскиваю из ее ладони орудие, убираю подальше, вывожу в коридор.

— Сейчас мыться и спать, поняла меня? — строго инструктирую ее.

И, видя, что Нина опять проваливается в свой испуганный транс, луплю ее по щеке. Не сильно, но отрезвляюще.

— В себя пришла, овечка пугливая! У тебя ребенок чуть сегодня сиротой не остался! Думай немного!

— Боже… Любочка… Боже… — из огромных глаз Нины опять льются слезы, — я так виновата… Перед тобой, перед ней… Я не думала, что все так… Правда. Я приехала, а там мама… И эти… Я хотела уйти, а мама… Ох…

— Мама твоя — тварь последняя, конечная, — да, я не выбираю слов. Заебалась что-то. — Она тебя подставляет раз за разом, а ты все ведешься. Короче так, Нинка, сегодня был последний раз, когда я за тебя вписалась. Поняла? И то только ради крестницы. Таких тупых овец, как ты, надо учить. Иначе они и себя погубят, и всех, кто их любит и кто от них зависит. От тебя Марта зависит. Хочешь ее убить?

Нина, задохнувшись слезами, отрицательно машет головой, прижимает руку к губам.

— А не похоже, блять! — шепотом матерю я ее, — не похоже! Ведешь себя, как дура! Как самоубийца! В следующий раз, когда твоя мамаша позвонит и позовет к себе, вспомни про свою дочь! И подумай, кто тебе дороже в этой жизни!

— Так… Неправильно…

— Только так и правильно. Желание для всех быть хорошенькой приводит к тому, что ты для всех станешь хуевой. Поняла? Все, Нина, мне некогда. У меня еще дядя Сережа на проводе.

— Это кто вообще? — всхлипывая, но не скатываясь уже в истерику, спрашивает Нина.

— Это… — я усмехаюсь грустно, — привет из прошлого…

— Это… Боже… Это… Отец Степашки? — если бы была такая возможность, чисто физическая, глаза Нинки стали бы еще круглее.

— Он самый. Нарисовался.

— Какой… Ты не говорила… И что теперь? Скажешь ему?

— На его поведение посмотрю. Так, мыться и спать. Телефон отключить. Мамаша твоя уехала в психушку, там ее подлечат хорошими препаратами, я все устроила. Вздумаешь к ней таскаться, съеду от тебя и забуду, как зовут, веришь?

Кивает испуганно. Я с ней так не говорила никогда, и Нина меня знает хорошо. Если говорю, значит, сделаю.

Про ее мать и психушку я нагло вру, конечно, мне вообще похер, чего там с ней, и реально ли дядя Сережа ей скорую вызвал или тоже наврал. Мне сейчас главное Нину дома удержать и переключить хоть немного ее ебанутую реальность на не ебанутую.

— А ты… До утра?

— Хрен его знает, — честно отвечаю я ей.

И выхожу из квартиры.

На улице пару секунд торможу, собираясь с силами и щурясь на черную громаду гелика, на удивление неприметно примостившуюся в углу двора.

В темном салоне вспыхивает огонек сигареты.

И у меня сохнут губы, так хочется забрать ее у него. И коснуться языком горькой, чуть обветренной кожи…

Ох, Любочка… Несет тебя ветром голимым, шальным… Опять… Как много лет назад.

Ну, ничего, ничего… Поговорим.

Глава 7. Разговор