Ну, и я, как особа, приближенная к командирскому телу.

Несмотря на упорные грязные слухи, приближение к телу руководства совершенно платоническое.

Босс служил с моим отцом, долго-долго дружил с ним, они даже спасали друг другу жизни, и об этом можно было бы написать многотомник. Но никогда такого не будет, потому что все, что про их приключения написано, уже лежит где-то, и гриф на нем соответствующий имеется. В ближайшие пятьдесят лет точно не будет разглашаться. А может, и дольше.

Короче, босс меня любит, этого не отнять. Как дочь, которой у него никогда не было и не будет уже.

И я его люблю.

Иначе бы убила давно уже.

И это вообще не фигура речи.

Я могу.

Он меня сам учил.

Ну, не только он, конечно, отец больше постарался, но и генеральский вклад был не самым маленьким.

И теперь я спокойно… Ну, относительно спокойно, работаю под крылышком сурового отцовского побратима. На хорошей должности. По блату пролезла, ага. Урвала, блять, мякотку самую.

Славян, само собой, не в курсе ничего совершенно, но очень сильно хочет быть ко мне поближе. Желательно, в постели, но можно и с фантазией к делу подойти.

Он на такое развитие событий работает давно уже, но безуспешно.

В моей жизни теперь только один мужчина имеется.

И в данный момент он мне и звонит как раз.

Поднимаю палец, обрывая словесный понос Славяна, отвечаю на звонок.

— Привет, зайчик.

— Мам! Мартышка забрала мой самолет!

— Ну пусть поиграет…

— Да она не отдаст потом!

— Степаш, ты взрослый мальчик у меня, должен уметь договариваться с женщинами. Это тебе потом сильно пригодится.

— Да как с ней договариваться, если она еще толком не говорит?

— Жестами, значит. Няня где?

— Щас…

Мой заяц недоволен, с мелкой Мартой договариваться сложно, как и с любой активной двухлеткой, но ничего, пусть учится.

Трубку берет Нина.

— Чего там? Воюют?

На заднем плане — уговоры Степашки и категоричное Мартышкино: “Неть!”

— Да нормально все, сейчас на зуб попробует и вернет, — успокаивающе отвечает Нина, — ты как? Все в порядке?

Я обхожу грустного Славяна и иду к себе в кабинет.

— Да, вполне. Ближайшие недели две буду нормальным человеком.

— Ну, отлично! — радуется Нина, — а то Степашка скучал.

— Степашка — боец, он понимает необходимость срочной работы.

— Понимает… — вздыхает Нина, — но он ребенок, все же…

Я хочу сказать, что меня в возрасте Степашки муштровали похлеще солдатиков-срочников, но молчу.

У Нины свои взгляды на воспитание. И не сказать, что они хреновые. Для девочки. А вот мальчику… Но ладно, это тема не для телефона.

Я продолжаю болтать с подругой, попутно занимаясь рабочими процессами: сесть за комп, с умным видом подгрузить таблицы, глубокомысленно поводить мышкой… Короче, работа у меня серьезная, да.

Нина рассказывает о Степашке, о Мартышке, о том, как они ходили вчера в парк, и прочее.

А я просто радуюсь.

Все эти недели мы с Ниной созванивались мало, на задании я не могу отсвечивать незнакомыми номерами, потому удавалось редко очень связаться. А вчера я приехала уже под утро, практически.

И только и успела, что ночью Степашку поцеловать, а утром покормить и чуть-чуть поболтать. С Ниной парой слов перемолвилась всего.

И вот теперь слушаю ее, и на душе тепло-тепло.

Что бы я делала без нее, не представляю просто.

— А ты сегодня в пять заканчиваешь? — спрашивает Нина.

— Ага…

— Заберешь тогда Мартышку погулять?

— А ты чего?

— У меня… Дело.

Та-а-ак…

— Какое еще, к хуям, дело? — рычу я, уже по тону, виновато-упертому, различая, куда ветер у нас внезапно подул.

— Любочка… Ты не ругайся… Мама…

— Что мама? Опять бабок не хватает на водяру?

— Она болеет… Любочка… Ну… Я только отвезу и все.

— Нет.

— Люб…

— Нет, Нин. Все. Она свой выбор сделала. И он — не в пользу тебя и Мартышки.

— Люб… Она — моя мама…

Слышу в голосе Нины слезы и матерюсь про себя.

Вслух не стоит, Нина в ступор впадает от мата. Нежная ранимая психика. Каким образом сформировалась в том дерьме, из которого сумела вырваться, до сих пор загадка.

— Нина, — выдыхаю я, наконец, — все. Решай сама. Хочешь опять в то говно окунаться, вперед. Но потом не плачь мне в жилетку! Мартышку я заберу.

И отключаюсь.

Злясь, пинаю стол и отъезжаю в кресле к окну.

Ну вот что делать с этой дурой? Ну почему мне везет на них, благостных овечек, которым хоть что говори, а они все равно по-своему поступят?

Неожиданно вспоминается недавняя моя подопечная, Иришка-азиаточка. Тоже… Прекраснодушная овечка.

Спасать она меня рванула. Ой, блин…