Про тварей я больше не беспокоюсь, дядя Сережа дело свое хорошо знает. Его тоже мой папа в свое время учил.

— Люба, Люба… — Нина в явном ступоре, глаза огромные, зрачки расширенные, разбитые губы дрожат, — Люба… Я так виновата… Любочка… Я убила… Я не хотела… Что делать теперь?

— Ничего, — спокойно отвечаю я, — сейчас мы отсюда выйдем, и ты про все забудешь, поняла?

— Но… Как? Любочка? Он же мертвый…

И не только он сейчас будет, да. Но Нине этого знать и видеть не нужно. Надеюсь, что дядя Сережа все сделает чисто.

— Девочки, выходим.

О, быстро! Хотя, для него там особой работы-то и нет, это же не спецура.

— Пошли, Нин.

— Мама там…

Да похер на твою маму!

— Маме я вызвал скорую, — спокойный голос дяди Сережи как-то убаюкивает нервную дрожь Нины, и мне удается ее вывести из комнаты.

Встречаюсь взглядом с дядей Сережей. Он чуть дергает бровью и становится так, чтоб мы могли пройти. За его спиной — побоище, на которое не стоит смотреть.

И я не позволяю Нине этого сделать.

— Пошли, быстро! Там Мартышка в машине!

— Мартышка? — имя дочери мгновенно приводит Нину в чувство, она моргает испуганно, но взгляд уже не дикий, а вполне осмысленный, — как? А кто с ней?

— Степашка, кто еще? Пошли-пошли, а то проснется, заорет…

Я специально нагнетаю, и Нина, прекрасно зная способности Мартышки к ору, ускоряется.

Дядя Сережа все это время стоит, спокойно наблюдая за нами. Ловлю его взгляд, подмигивает, гад!

В подъезде я выдаю Нине влажную салфетку, и она по пути торопливо вытирает лицо, губы и руки.

Мы не разговариваем, сосредоточенные каждая на своем: Нина — добраться до дочери, я — довести подругу до машины и не дать ей вспомнить о матери и о том, что произошло. Статуэтку я несу с собой. Надо будет помыть и убрать с глаз долой.

Надеюсь, дядя Сережа зачистит там все.

Боже, ну вот нахера мне этот геморрой? Ну разве мало своего, родного?

В машине Степашка солидно кивает Нине, выскакивает, пропуская ее ближе к спящей Мартышке, смотрит на меня:

— Всё в порядке?

— Да, солнышко, — киваю я, протирая салфеткой статуэтку и заворачивая ее в какую-то тряпку, найденную в дверце машины. Не знаю, для чего ее держит Сережа, но мне сойдет за упаковочную ткань. — Садись, домой поедем. Почему дядю Сережу не занял разговором?

— Мы с ним договорились по-мужски, — отвечает мне Степашка, — что он пойдет посмотреть, что там у вас, а потом мы с ним встретимся еще раз и поговорим.

Я замираю с долбанной статуэткой в руках.

Вот как…

Ну, дядя Сережа… Это, вообще-то, запрещенный прием, блин!

Но чего я ждала от того, кто на этих запрещенных приемах собаку сожрал?

________________________________________________________

Глава 6. А мы поговорим...

Нина, надо сказать, вполне нормально держится, учитывая обстоятельства. И, главное, молчит, слава богу.

Смотрит, конечно, удивленно, то на меня, то на дядю Сережу, про которого она не знает ничего совершенно. Но осознает, что это — какой-то сильно непростой дядька, и надо помалкивать.

Хоть к этому я ее приучила за все годы знакомства: не задавать тупых вопросов.

Мартышка спит, и это радостно.

Степашка тоже задремал, удобно уложив голову Нине на плечо.

Я периодически посматриваю назад, отслеживая состояние подруги, но критичного ничего не вижу.

Значит, все обошлось.

Главное, чтоб про маму не вспомнила. Вот уж с кем дядя Сережа себя слишком благородно повел, ей-богу.

Я бы дуру тетю Свету пришила по тихой грусти, клянусь. И ни одного угрызения совести не испытала бы.

Но пока что-то случай не подворачивался. Вот, подвернулся сегодня, а дядя Сережа, благородный олень, скорую ей вызвал…

Понимаю, мысли мои неправильные, и гражданское население не виновато, что оно тупое и мерзкое, но меня папа не учил быть благородной. Нет во мне этой отвратной черты, из-за которой столько хорошего народу впустую полегло. И кто бы вспомнил про них? Про папу, вот, кто-то вспоминает? Кроме меня и моего босса?

Интересно, дядя Сережа вспоминает своего учителя? А Сурен своего приятеля? Это из-за него отец тогда… Отчасти, конечно. Не совсем, но…

Чувствую, как опять завожусь, потому что не отболела эта история, не отмерла во мне до самого конца, мучает. Тут бы к психотерапевту сходить, но кто ж меня пустит с моими допусками? Нет, придется самой, по старинке. Секс, водка, рок-н-ролл. И так по кругу, по кругу, по кругу… Пока блевать не потянет от всего. Вот тогда выныривать и жить эту жизнь дальше.

Ловлю свою кривую усмешку в отражении окна.

И там же — взгляд дяди Сережи.

Внимательный такой.

Поворачиваюсь, отвечаю на его взгляд, вскинув бровь вопросительно.

Чего смотрим, дядь Сереж?

Сказать чего-то хотим?

Не терпится?

Нарываюсь я на скандал, понимаю. Но сдерживать себя не хочу вообще.