В салоне гелика я позволяю себе слабость: пялюсь на дядю Сережу примерно полминуты. И с огорчением снова убеждаюсь, что он, хоть и изменился чуть-чуть, но не сказать, чтоб в худшую сторону.

Такие мужики, как дорогое вино, с возрастом только лучше. Слаще. Терпче.

Усилием воли прогоняю от себя дичайшее желание порывисто скользнуть вперед и все-таки попробовать его губы на вкус, тихонько выдыхаю, пытаясь привести свое дурацкое состояние в относительное равновесие.

— Так о чем поговорить хотел, дядь Сережа? — голос мой звучит привычно спокойно и язвительно, и это отдельно радует. Не совсем мозги про… любила.

— Степан — мой?

Ох-х-х… как неожиданно…

Но… А чего я, собственно ждала? Старческого слабоумия? Самой не смешно?

— Степан — мой, — жестко отвечаю я. И еще жестче смотрю в светлые острые глаза.

Они на секунду прикрываются, прячась за веками, словно дядя Сережа себя пытается сдерживать.

Я это на физическом уровне чувствую. Кожей.

В салоне становится жарко и тяжело дышать.

Дядя Сережа, как огнедышащий дракон, мгновенно нагревает атмосферу до немыслимых значений.

— Говорить мне планировала? — после мучительно долгой паузы, судя по всему, полностью посвященной обретению контроля над собой, спрашивает ровно дядя Сережа.

— Конечно, — лучезарно улыбаюсь я, откидываясь на дверцу спиной и подхватывая с торпеды пачку сигарет, — обязательно! Как только догнала, так сразу бы и сказала. Но тебя ж, дядь Сереж, хер догонишь, да? Ты хорошо спрятался… От нас.

У него ощутимо вздрагивает лицо, и я мстительно усмехаюсь, прикуривая. Жаль мне? Нихрена.

Мне никого не жаль.

И уж тем более — его.

— Ты должна понимать, что были обстоятельства…

— Я понимаю, — покладисто киваю я, — я вообще понимающая. Ты ведь помнишь? Милая, понимающая. Принимающая.

— Ну, это ты загнула…

— Ой, перехвалила? — ерничаю я, выдыхая дым, — ну прости, прости… Так на чем мы?.. Ах, да. Степан — той сын. Мой. Ты к нему отношения никакого не имеешь и иметь не будешь. Надеюсь, у тебя хватит ума не устраивать тут водевиль.

— Это ты тоже… загнула…

Мне кажется, ему как-то тяжело говорить.

По крайней мере, слова выдавливает из себя, словно через силу.

И смотрит…

Нехер так смотреть, дядь Сережа! Ты это право потерял!

И то, что мне опять хочется к тебе поближе сесть, провести пальцами по щекам, коснуться… Это моя бабская тупая сущность. Я думала, победила ее давно, а нифига. Есть триггеры, которые не уходят.

Хорошо, что их мало обычно.

У меня, вот, вообще один только. Зато какой!

— Это я так, в порядке бреда, — успокаиваю я его, — а то мало ли, вдруг ты там в своей Европе подхватил какой-нибудь вирус ебантизма?

Дядя Сережа усмехается, тянет ко мне руку.

Отдаю ему пачку, но он не берет.

— Твою хочу.

И взгляд такой… Тяжелый. Давит.

Не раздавит.

— Перехочешь.

Нарочно отклоняюсь, стараясь сесть подальше. Хорошо, что гелик такой большой, места дофига.

— Жесткая стала.

Он все-таки берет пачку, тянет сигарету.

— И была, дядь Сереж.

— Может, хватит этого “дяди”? — неожиданно раздражается он, — не настолько я тебя старше.

— Не-е-е-е… — клоуничаю я, радостно прячась в привычный образ ебанутенькой Любочки, — как назвался в первый раз, так и буду звать. Ты чего? Первое впечатление — оно самое верное, да?

— Ты же знаешь, что нет.

— Знаю, — киваю я, — папа учил.

Дядя Сережа суровеет, морщины у глаз прорисовываются четче.

— Я был у него… Через несколько лет после…

— М-м-м… — тяну я, — и чего? Я тут должна уважительно кивнуть? Не забыл своего учителя, суровый воин. Приперся на могилу, цветы, наверно, возложил…

— Злая.

Пожимая плечами. Что есть, то есть.

— Зачем ты работаешь на Роксина? Я же оставил тебе…

— Не нуждаюсь, — обрываю его презрительно, — и тогда тоже не нуждалась. В деньгах.

— Ну прости, Любушка… — мне становится невыносимо от той теплоты, с которой он произносит мое имя. Никому так не позволено. И ему тоже! Но я позволяю почему-то. Я ему вообще все позволяю… Вот такая дура, да. — Прости. Я не мог по-другому. Пойми. Мне надо было тогда исчезнуть, иначе…

— Да-да-да, — я торможу этот поток, такой непривычный от него, отворачиваюсь к окну, не в силах снова смотреть в его лицо, — я все понимаю. Ты думаешь, я обижаюсь, что ли? На что? На то, что вытащил? Или на то, что выебал? Вот на это точно не обижаюсь. Даже благодарна тебе. Если бы этого не было, Степан бы не появился. А так… Это самое главное, что есть у меня. То, ради чего стоит жить.

— Он… Ты ведь не говорила, кто его отец?

— Нет, конечно, — удивляюсь я вопросу, — с чего бы?

— А он спрашивал?

— Да. Я сказала, что его папа — суперагент. Он в другой стране совершает подвиг на благо родины.

На этих словах я поворачиваюсь, чтоб оценить выражение физиономии дяди Сережи.

Оно… хм-м-м… интересное.