И, возможно, это последний раз за долгое время. Теперь, когда у Салли есть работа мечты, Джон Би только и говорит о том, какое влияние она окажет на ветеринарную хирургию. Думаю, это значит, что на «маленьких людей» у неё уже не будет времени.

Мысль о том, что она может не вернуться…

Да, меня охватывает эгоистичное желание наконец-то сделать её своей.

Но это неправильно и, чёрт возьми, несправедливо. Мы с Салли никогда не были предназначены друг для друга. Я простой парень, который любит свою семью и свой родной город. Род Риверс пустил в Хартсвилле глубокие корни — мой прапрадед купил землю, ставшую нашим ранчо, больше ста лет назад, и с тех пор она остаётся в семье. Мои родители безумно гордились этим наследием и были чертовски уверены, что передадут его мне и моим братьям.

Я никогда не хотел уезжать. Даже если бы захотел, не уверен, что смог бы. Я бы скучал по своим братьям, хоть они чаще всего невыносимые занозы в заднице. А покинуть Хартсвилл означало бы оставить позади память о родителях. Они живут в людях и местах этого города, которые они любили, и никакие деньги в мире этого не заменят.

После их смерти наше ранчо пришло в запустение. Мы с братьями просто не могли позволить себе его содержание, поэтому пошли работать на ранчо Лаки — это был способ заработать денег, чтобы не потерять свою землю. У меня сердце разрывалось, глядя, как наши угодья стоят заброшенными, и мы мечтали когда-нибудь вернуть им прежний вид.

Теперь у нас наконец-то появилась такая возможность. Когда Молли и Кэш помирились и полюбили друг друга, они решили объединить её семейное ранчо Лаки, с нашим, ранчо Риверс, чтобы создать ранчо Лаки Ривер. Отец Молли, Гаррет, ещё в девяностых нашёл на их земле нефть и быстро разбогател. Теперь Молли и Кэш вкладывают часть этих денег в столь необходимые обновления на территории Риверсов.

Короче говоря, я родился в Хартсвилле и умру в Хартсвилле. Но всё равно часть меня задаётся вопросом, что бы я сделал, если бы Салли вдруг попросила меня переехать с ней в Нью-Йорк. Хотя, конечно, она никогда этого не сделает. Но я всё равно иногда об этом думаю.

Я ловлю себя на том, что жалею: вот бы тогда, у реки, двенадцать лет назад, я всё-таки поцеловал её. Может, она бы ответила. Может, мы бы нашли способ быть вместе.

Может, мы всё ещё были бы вместе. Женаты. Жили бы с нашими детьми и собаками в доме, который построили на семейном ранчо. Но для этого мне пришлось бы перебороть этот страх — страх впускать людей в своё сердце. Открыться кому-то, даже своей лучшей подруге. Терять того, кого ты любишь — это адская боль. После смерти родителей я был не в себе, впал в тяжёлую депрессию, которая длилась несколько лет. Затем я снова ощутил ту тьму, когда в этом году не стало Гаррета. Кажется, единственное лекарство — время.

Но потерять Салли? Да, этого я бы точно не пережил.

Жизнь на ранчо — это моя мечта. Салли не хочет оседать, тем более в Хартсвилле. Она слишком умная, слишком талантливая, чтобы прозябать в маленьком городке. Она достойна большего.

Она делает важную работу, которая спасает жизни. У меня нет права на неё претендовать.

И всё же я делаю это. В каждом сне, в каждой фантазии. Присваиваю её, как дикарь, одержимый похотливым демоном. Кажется, за последние месяцы, с тех пор как Салли вернулась, я никогда так часто не использовал свою правую руку.

Но даже при этом я умудряюсь сохранять спокойствие, когда наконец добираюсь до неё. У меня было больше десяти лет практики, чтобы притворяться, что я её не хочу.

Скрестив руки, я опираюсь бедром на барную стойку.

— Кто он и где мне его найти?

— Не смешно, — отвечает она, хотя уголки её полных губ слегка приподнимаются.

— Обещаю, я лишь слегка его побью.

— Я тебя слегка побью, если ты не вернёшься к тому, чем там занимался, — она кивает в сторону трёх девушек, которые всё ещё нас рассматривают.

У меня сердце замирает. Салли смотрела за мной? Я только что уловил нотку ревности в её голосе?

Но это же бред. Салли мне почти как семья. Её родители, Пэтси и Джон Би Пауэлл, взяли меня под своё крыло после смерти моих родителей, так же как и Гаррет Лак, который стал для меня и моих братьев кем-то вроде отца.

Салли, наверное, тоже считает меня семьёй. Именно поэтому ей не может быть дела до того, с кем я разговариваю. Она не хочет меня так, как я хочу её.

Точка. Конец предложения.

И это правильно. Так и должно быть.

Только вот мысль о том, что Салли видит во мне брата, завязывает мой желудок узлом. Почему у меня ощущение, будто я что-то упустил, если на самом деле всё сделал правильно?

Чёрт, Солнце, я бы сделал тебе так хорошо. Каждый раз.

Отбрасывая эту мысль в сторону, я переношу вес с одной ноги на другую.

— Я никуда не уйду, пока ты не расскажешь, что случилось.

— Я просто идиотка. — Она вжимает большие пальцы в глазницы. — И, кажется, это уже не исправить.

Я легонько её подталкиваю.

— Даже если бы захотела, у тебя бы не получилось быть идиоткой.