Я поднимаюсь вслед за остальными, чтобы проводить гостей, которые уже идут в прихожую, когда Виктор вдруг оказывается рядом. Прихватывает меня за локоть, наклоняется к лицу и обдаёт висок горячим дыханием с ароматом крепкого кофе, который он пил за ужином.

— Ты останешься дома, Шери, — цедит сквозь зубы с угрожающей вибрацией, которой я никогда прежде не слышала. — Когда я вернусь, мы поговорим. До этого времени не вздумай и шагу ступить отсюда. Если ослушаешься, я разозлюсь, и ты очень об этом пожалеешь. Поверь, ты не хочешь знать, на что я способен, когда в гневе.

Голос тихий, но лучше бы он кричал, чем так, когда в каждом слове — холодная и с трудом сдерживаемая ярость. Как будто он уже знает, как именно сломает меня и заставит подчиниться.

Виктор не ждёт моего ответа. Отпускает мою руку и уходит, не оглядываясь.

Прощание с гостями происходит скомкано. Все на нервах и просто спешат поскорее уйти. Женщины торопятся в тревожное время поскорее оказаться дома, обнять детей и быть в безопасности, пока мужчины отправятся на передовую.

Когда дверь закрывается, мы с Огнелией остаёмся вдвоём. В отличие от гостей, свекровь никуда не торопится, уже переместилась на кресло и невозмутимо листает журнал, время от времени выдыхая в воздух облачка белого дыма. От запаха мелиссы у меня начинает болеть голова.

Не говоря ни слова, разворачиваюсь и иду в кабинет мужа.

Здесь душновато. В воздухе висит запах мужского одеколона, ментоловых сигар и секса. О последнем запрещаю себе думать и вспоминать.

Сажусь в кресло Виктора, щёлкаю ящиками, выдвигая их один за другим. То, что ищу, обнаруживается в нижнем ящике – специальные бланки из плотной коричневой бумаги установленного образца для заявлений в Магистериум.

Беру в руки чёрную перьевую ручку. Заполняю необходимые поля – заявитель, основание обращения, над причиной медлю, но в конце концов записываю стандартную – непримиримые разногласия.

Дата, росчерк подпись.

С заявлением в руках возвращаюсь в столовую. Пристраиваю бумагу на хлебницу, прибираю посуду. Звук воды в раковине успокаивает.

Огнелия возникает за спиной будто из ниоткуда.

— Что это? — спрашивает она презрительно, держа двумя пальцами исписанный мною бланк. Вчитывается и кривится, глядя на меня с искренней обидой. — Никак не угомонишься? Как тебе только в голову пришло позорить мужа при посторонних? Трепать ему нервы перед выборами? Ты — ничто, пыль под его ногами. Будь благодарна, что он взглянул на тебя и возвысил до равной! Что за моча тебе вдруг ударила в голову, Шерилин?

Посуда ещё не домыта, но я выключаю воду. Вытираю руки о вафельное полотенце. Поворачиваюсь к Огнелии.

— У вашего сына есть вторая семья, — отвечаю и внимательно слежу за реакцией свекрови. Она не удивлена. Ну, конечно! — Вы знали.

Огнелия фыркает и закатывает глаза.

Она вдруг протягивает руку — медленно, демонстративно — и снисходительно похлопывает меня по щеке. Не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовала унижение каждой клеточкой кожи. Пальцы холодные, сухие, с идеальным маникюром — как будто она гладит неживую куклу.

— Ты жена дракона! — продолжает она, и в голосе смесь жалости и презрения. — Этого более, более чем достаточно для непризнанной! Цени, что имеешь, и будь благодарна за это! Ты давно смотрела в зеркало на себя? Этот кричащий цвет волос, – морщится, будто унюхала нечистоты. – Круглое простое лицо без единой острой линии, без грамма утончённости. Круглые глаза, полные коровьей наивности. Фигура… ну, не жирная, но как тесто, которое ты так любишь месить. Никакой грации, никакой скрытой силы. Никакой магии в крови. Ни единой интриги! Ты же совершенно банальная, Шерилин. Заурядная.

Она улыбается — тонко, победно, как будто только что поставила точку в споре.

— И вот эта… обычная девка смеет требовать развода от Виктора Кроста? От мужчины, который мог выбрать любую — с золотой печатью, с лазурной, с идеальной родословной. А выбрал тебя. Из жалости? Из прихоти? Из слабости? Не важно. Он выбрал. А ты осмеливаешься капризничать? Считаешь себя вправе бросить его?

Она наклоняется ближе — так близко, что я чувствую запах её духов, холодный и свежий, и запах мелиссы от её сигарет:

— Ты хоть понимаешь, сколько женщин мечтают оказаться на твоём месте? Сколько дракониц с печатями готовы были бы терпеть всё — измены, вторые семьи, холод — только ради статуса, ради имени Кростов? А ты… готова всё это выкинуть из-за того, что он не хочет ребёнка от твоей дурной крови? Из-за того, что он честно сказал правду? Очнись, Шерилин. Ты вовсе не жертва. Он твоя привилегия. Которую ты не заслуживаешь.

Я молчу. Обидные слова режут самолюбие, достоинство и гордость по живому. Легко ложатся на благодатную почву, потому что где-то в глубине души я знаю, что свекровь… права? В носу щиплет, а в голове вертится последний вопрос:

– И как давно вы знаете?