Его рука скользит под подол платья, грубо, без церемоний дёргает ткань до бёдер. Пальцы находят край трусиков, отодвигают их в сторону — резко, почти рвут. Я вздрагиваю, пытаюсь сжать ноги, но он сильнее втискивается между ними, не позволяя. Два пальца входят в меня без предупреждения — мокрые от моего собственного предательского желания. Виктор рычит мне в шею, чувствуя, как я сжимаюсь вокруг него.

— Смотри, какая ты мокрая, — шепчет он хрипло, двигая пальцами внутрь и наружу, медленно, мучительно. – Всегда такая готовая для меня. Даже когда злишься.

Я кусаю губу до крови, чтобы не застонать в ответ. Шея уже вся в красных пятнах от его зубов и губ — засосы пульсируют и горят.

Он вынимает пальцы — резко, и я тихо всхлипываю от внезапной пустоты. Следующая секунда — звук расстёгиваемой молнии.

— Скажи, что любишь меня, — требует он, голос срывается на рык. — Скажи, или я возьму тебя силой. Прямо здесь. На этом столе. Чтобы все слышали, как ты кричишь моё имя.

– Люблю тебя, – повторяю эхом, презирая себя за каждую букву.

Он входит одним толчком — резко, до конца. Я вскрикиваю — боль и удовольствие смешиваются, растягивают меня изнутри. Он большой, заполняет полностью, упирается в самую глубину. Замер на миг, давая привыкнуть, а потом начинает двигаться — жёстко, глубоко, без пощады. Каждый толчок выбивает воздух из лёгких, каждый выход заставляет меня цепляться за его плечи, чтобы не упасть.

— Чувствуешь, Шери? — хрипит он, ускоряясь. — Всё это — моё. Твоё тело, твои стоны, твои слёзы. Всё принадлежит мне.

Мои ноги обвивают его торс — я даже не замечаю, когда это произошло. Он вбивается сильнее, быстрее — стол скрипит под нами, бумаги падают на пол. Его рука пробирается под лиф, находит грудь, сжимает сосок через ткань — больно и сладко. Я задыхаюсь, голова запрокидывается, шея открыта для новых засосов. Он кусает — чувствительно, оставляя следы зубов, потом скользит языком, зализывая ссадины.

— Ты кончишь для меня, — приказывает он голосом, надломленным от собственного желания. — Сейчас.

Я чувствую, как оргазм подкатывает — неумолимо, против воли. Тело сжимается вокруг него, мышцы пульсируют, ноги дрожат. Экстаз накрывает — резко, громко, почти криком. Зажимаю ладонью рот, чтобы не услышали за дверью. Виктор рычит от удовольствия, чувствуя, как я сжимаюсь. Замирает на миг, прихватывает губами мочку моего уха и сдавленно спрашивает:

– Тыковка, ты ведь не идиотка, и принимаешь пилюли? Как было велено?

2.1

Я задыхаюсь.

Виктор требовал, чтобы я всегда принимала пилюли. Первые месяцы и даже годы я не спорила. Когда пыталась завести разговор, он отшучивался, что не любит детей, что сейчас не время, что ему достаточно меня одной, и нам и так хорошо.

Я списывала всё на обычный мужской страх перед пелёнками и боязнью утратить привычный уклад жизни. Святая Ксантея, если бы я только знала, что дело вовсе не в муже! А во мне. Что он мною… брезгует. Просто потому, что в его понимании непризнанная не достойна выносить дитя военного канцлера.

О, да, ребёнок военного канцлера должен быть безупречным, как и сам Виктор Крост.

Если бы я только знала, что для мужа ребёнок-дракон от другой, зато с печатью Бога ценней и желанней, чем малыш от меня! Чем «дефектный приплод» от непризнанной – поправляю себя мысленно.

Я всего этого не знала. Даже и помыслить не могла! Когда пару месяцев назад втайне от Виктора перестала принимать пилюли…

А сейчас это уже не имеет значения, поэтому ложь сходит с губ легко, тихим шелестом:

— Конечно.

Виктор выдыхает — облегчённо, почти торжествующе, и я ненавижу его в этот миг за радость, которую он даже не пытается скрыть.

Его губы находят мои — грубый, жадный поцелуй, язык врывается в рот, заглушает всхлип. Он начинает двигаться снова — коротко, резко, глубоко.

Вбивается ещё несколько раз — жёстко, до упора — и изливается внутрь.

Продолжает оставаться внутри, пока мы оба тяжело дышим. Его лоб упирается в мой, дыхание обжигает щёку.

— Я перестану навещать Глотту, — произносит тихо, почти ласково, проводя пальцем по моей мокрой от влаги щеке. — Как только она забеременеет мальчиком. А когда родит — заберу сына. Мы вырастим его как родного. Он не будет знать другой матери, кроме тебя, Шери. Так что не устраивай драму. Я никогда от тебя не откажусь.

Я слышу каждое слово, но не могу уложить их у себя в голове. Не могу понять, что всё это – наяву и взаправду. Просто какой-то дикий сюр!

Всё, что могу вымолвить – это лишь жалкое:

– Почему?

Виктор целует меня в висок — почти нежно — и наконец выходит. Приводит в порядок свою одежду. Берёт меня за талию и аккуратно снимает со стола. С трудом удерживаю равновесие на нетвёрдых ногах.

Виктор ведёт себя, как ни в чём ни бывало – одёргивает вниз подол моего платья, заботливо приглаживает ткань, будто так оно и было, деловито поправляет лиф. Отступает назад и осматривает меня придирчиво.

Его пальцы скользят по моей шее — по свежим засосам, по следам зубов. Хмурится, затем перебрасывает вперёд несколько прядей моих волос, прикрывая ими отметины. Усмехается собственнически. Как хозяин, починивший им же потрёпанную игрушку.