Ещё одна вспышка: я будто бы выходила на улицу. Холодный воздух обжигал щёки, стук каблуков по брусчатке эхом отдавался в пустоте. Это было поздним вечером? Или когда я только шла к Энвисе от дома? Не помню. Всё путается, как в похмелье после бурной ночи, но я же не пила! Ни капли алкоголя, только чай. Меня как-то резко сморило, и я задремала, потом проснулась. Или нет? Всё было как в полусне: слова Энвисы, «эй, соня, просыпайся», её смех, что-то о Викторе, о том, почему мне везёт всегда и во всём, а ей нет. И снова тьма.

Я сажусь на диване, обхватывая виски руками. Сколько времени прошло? За окном глубокая ночь, чернота густая, но что-то не так. Оранжевый свет мерцает за занавеской, странный, пляшущий, как отблеск костра. Откуда ему взяться в такой час? Ноздри улавливают запах — едкий, горький. Гарь. Дым.

Сердце сжимается от дурного предчувствия. Я встаю, ноги подкашиваются, но я заставляю себя подойти к окну. Отодвигаю занавеску и цепенею.

Кондитерская горит!

Огонь лижет стены, рвётся из дверного проёма. Дым клубится чёрными вихрями.

Мне кажется, что жар от огня проникает даже через стекло, и я чувствую, как слёзы жгут глаза.

— Энви! — кричу я, оборачиваясь. — Энвиса, проснись! Кондитерская горит!

Она не шелохнётся. Спит, как мёртвая, дыхание ровное, лицо спокойное. Я подбегаю ближе, трясу её за плечо — сильно, отчаянно.

— Энви, вставай! Пожар!

Ничего. Только лёгкий стон. Да что это с ней?

Но нет времени разбираться. Я рвусь к двери. На мне всё ещё платье Энвисы, тугое в груди. Кое-как засовываю ступни в холодные и мокрые туфли, выскакиваю из квартиры. Сбегаю вниз по ступеням, спотыкаясь в полумраке подъезда, сердце дико стучит.

На улице холод бьёт в лицо, но жар от пожара перекрывает его. Кондитерская полыхает — моё детище, мой островок понятной стабильности, независимости от мужа, доказательство того, что и я сама по себе чего-то стою в этом мире драконов и магии!

Сколько сил в неё вложено, сколько любви, нервов, переживаний!

Перед глазами проносятся наши с Энви бессонные ночи перед открытием, счастливые улыбки посетителей и смех их детей, их восторги, первая выручка.

А теперь огонь пожирает вывеску, где золотыми буквами написано "Сладкие грёзы".

В соседних домах зажигается свет. Окна вспыхивают одно за другим.

Где-то вдалеке уже слышен вой пожарных сирен. Я стою, замерев, чувствуя, как внутренне сгораю вместе с кондитерской.

Странность режет глаз – входная дверь открыта. Не заперта, как положено, не сожжена — просто открыта, словно кто-то вчера заходил внутрь и забыл запереть её?

Кто? Неужели, то был не сон и Шныр действительно являлся с проверкой?

Я делаю шаг вперёд, завороженно приближаясь к объятому пламенем дверному проёму, но в этот миг стёкла последнего уцелевшего окна лопаются с оглушительным звоном. Из окна вырывается сноп пламени, жар опаляет кожу, и я зажмуриваюсь, закрываясь руками. Осколки летят, один царапает руку, я отступаю, кашляя от дыма.

Из подъездов домов начинают стекаться люди — соседи, зеваки в ночных рубашках и халатах. Никто из них не спешит подойти ко мне. Они смотрят с опаской, перешёптываются, и я ловлю обрывки:

– Непризнанная…

– Какой скандал…

Оглядываюсь и понимаю – все они сейчас смотрят на меня, как на преступницу. Думают, будто пожар устроила я сама?

Звук сирен приближается, и из-за угла выворачивает ярко-красный пожарный мобиль. Драконы в светло-коричневых защитных костюмах оттесняют меня дальше от входа. Вода хлещет потоками, укрощая пламя. Вскоре от кондитерской остаются лишь обугленные стены. Пожарные входят внутрь, но меня не пускают.

Обхватываю себя руками за плечи, только сейчас понимаю, что замёрзла в тонком платье и дрожу.

В том, что это поджёг, даже не сомневаюсь. Но кому понадобилось устраивать его?

Вспоминаю последние слова мужа, которые он сказал мне перед уходом.

Ты останешься дома, Шери. Когда я вернусь, мы поговорим. До этого времени не вздумай и шагу ступить отсюда. Если ослушаешься, я разозлюсь, и ты очень об этом пожалеешь. Поверь, ты не хочешь знать, на что я способен, когда в гневе.

Неужели, Виктор исполнил свою угрозу? Может, и не сам, но по его приказу?

…я разозлюсь, и ты очень об этом пожалеешь…

Решил показать, насколько я завишу от него? Рассчитывает, что теперь, лишившись кондитерской, я не посмею и думать про развод? Не посмею уйти от него?

Подъезжает чёрный мобиль с эмблемой Городского дозора. Из него показываются трое мужчин в серых мундирах, один из них, высокий дракон с пшеничными слегка вьющимися волосами, подходит к начальнику пожарных:

– Инспектор Боргер, – слышу, как представляется, они тихо о чём-то переговариваются, после чего инспектор Боргер поворачивается.

Безошибочно находит взглядом меня, стоящую отдельно от всех остальных. Сглатываю ком в горле.

Боргер кивает своим помощникам, двум крепким парням, и они втроём направляются в мою сторону. Инспектор останавливается напротив, на расстоянии пары шагов. Прямая осанка и регулярные тренировки явно скрадывают годы, но тяжёлый взгляд и морщинки у рта выдают уже немолодой возраст. Он мне в отцы годится. Дракон окидывает меня неторопливым взглядом, даже не скрывая презрения.

Смотрит на меня так, будто делает одолжение одним своим разговором со мной: