Малыш — часть меня, крошечная искра постоянства в хаосе, что разносит мою жизнь на крупицы. Я представляю, как он растёт внутри, как его сердечко бьётся в унисон с моим — слабое, но упорное. Я уже жду его, по утрам тайком глажу живот, шепчу ему о Дракарсисе, когда мы одни, о драконах, печатях, Богах, о том, как здесь всё устроено.

Обещаю, что буду рядом и помогу со всем разобраться. Этот ребёнок — мой якорь в буре предательства. Мысль о том, что я не одна, греет меня изнутри.

Если это исчезнет…

Если его не станет…

Это будет ужасно.

Пустота, бездонная, как мёртвая пустыня за стенами города. Я останусь одна — по-настоящему одна.

Нет!!

Никто. Не посмеет. Тронуть. Моего. Малыша.

Поднимаю глаза, и мой голос выходит твёрдым:

— Нет, Энви. Я не стану. Это мой ребёнок, и я его сохраню.

Энвиса моргает, её губы вздрагивают в нервной улыбке, слишком быстрой. Она отпускает мою руку и пожимает плечами, словно это мелочь.

— Конечно, Шери, как скажешь. Дело твоё. Я просто хочу тебе добра. Ты же знаешь, я всегда на твоей стороне. Но что ты будешь делать и на что жить, если Виктор не примет такое твоё решение?

Я киваю, находя её возражение разумным:

– У нас есть кондитерская, и она уже приносит доход. Мы правильно сделали, что добавили напитки. Всё налаживается, всё будет хорошо, мы справимся. – Допиваю тёплый чай, задумчиво смотрю в пустую чашку. – Можно остаться у тебя на ночь? Не хочу возвращаться домой.

Энвиса улыбается широко и радостно:

— Конечно, дорогая! Оставайся, сколько нужно. Мы поместимся на диване, — она забирает у меня кружку, её пальцы касаются моих, тёплые и успокаивающие, — а пока что налью нам ещё чая. Тебе не помешает.

Она встаёт и уходит к кухонной столешнице, где гремит посудой. Долго возится там. Открывает шкафчики, мешает ложкой. Я обхватываю колени руками и смотрю на ковёр перед диваном, где ковровая нитка выбилась из плетения рисунка, совсем как и моя жизнь – мелькает глупое сравнение. Мысли кружатся: Виктор, его слова про приплод, Глотта, их девочки. Как он мог?

Ребёночек внутри меня — единственный свет в темноте, в этом враждебном мире. Он мой, только мой.

Энвиса возвращается с новой чашкой, парящей ароматом ромашки и мёда. Садится рядом, но чуть дальше, чем раньше.

— Кстати, Шери, — начинает она, протягивая чай, — ты сказала кондитерская, но… а что с инспектором Шныром? Он же вконец задолбал! А недавно и вовсе грозился наведаться с ночным визитом! Дескать, соседи жалуются на шум от печей по ночам. Каков нахал, да? Он же не явится сегодня, например? Как думаешь, а?

Я беру чашку, делаю глоток. Вкус кажется странным — чуть горьковатым под слоем сладости.

— Шныр… — проговариваю, морщась. — Да, он грозился. Но кондитерская закрыта, какой там сейчас шум? Пусть проверяет, если хочет. У нас всё по нормам.

Энвиса кивает, её глаза скользят по мне оценивающе.

— Ну да, ну да. Главное, чтобы не прикопался опять, зараза пронырливая. Ты пей, пей.

Я делаю ещё глоток, и мир плывёт слегка.

— Горчит что-то.

Энви отмахивается и улыбается беззаботно:

— Чабреца добавила. Тебе же нужно успокоиться после такого дня.

Я киваю, допиваю чай. Тепло разливается по телу, но не успокаивающее, а какое-то тяжёлое, как свинец. Глаза слипаются. Энвиса гладит меня по спине, шепчет что-то успокаивающее, но слова тонут в тумане. Последнее, что я помню — её лицо, близко-близко, и мысль: «Странно, почему так сонно?»

А потом — темнота…

Дорогие читатели, книга пишется в рамках литмоба "Я убила дракона"

Буду потихоньку показывать вам другие книги прекрасных авторов, и буду рада, если какая-то вас заинтересует!

Например, новая история Адель Хайд

Юленька и дракон. Дело вдовы Завадской (16+)

3.2

Я просыпаюсь резко, словно от толчка, и первое, что ощущаю, это пульсирующая боль в висках. Мир вокруг расплывчатый, как в густом тумане, и я моргаю, пытаясь сфокусироваться. Я лежу почти на самом краешке расправленного дивана Энвисы, а возле стенки, ко мне спиной – сама хозяйка квартиры.

Её дыхание глубокое и ровное, пучок на макушке растрепался, и несколько светлых прядей рассыпалось по подушке.

Пытаюсь вспомнить вчерашний вечер, но сознание неповоротливое и вязкое.

Я пришла к Энвисе, и всё ей рассказала. Мы пили чай и болтали. О моей жизни, о том, как всё рухнуло. О Шныре, этом дотошном инспекторе, который вечно придирался к кондитерской. Энвиса ещё шутила, что он, наверное, сам подожжёт её, чтобы не мучиться с проверками. Она говорила это? Или нет? Вспышка: Шныр приехал? Я вижу в памяти его силуэт — худощавый, в форменном мундире со значком, он стучит в дверь кондитерской. Это было наяву? Или приснилось мне?