1.

Шерилин.

Держу в руках большую картонную коробку с пышным красным бантом.

Только бы не уронить!

Внутри – нежный белый бисквит, пропитанный кремом из взбитых сливок и украшенный свежими ягодами.

С непривычки руки тянет, а каблуки то и дело застревают между камней брусчатки. Обычно я не доставляю заказы, но сегодня случилась накладка, поэтому в роли курьера – сама хозяйка кондитерской, то есть я.

Не жалуюсь, потому что заказ особенный – детский день рождения.

Подхожу к аккуратному двухэтажному домику из белого камня с кованым крыльцом, увитым плетистыми розами в милом респектабельном пригороде.

– Мама, смотри, какой торт! – едва переступаю порог, меня чуть не сносят две малышки в розовых платьях. – А папа приедет? А когда? Когда?

– Тише, бусинки! – из кухни показывается холёная длинноволосая блондинка в обтягивающем розовом платье. Мигом распознаю в ней золотую драконицу. – Конечно, ваш папа приедет, а теперь брысь и дайте тёте пройти! Ставьте сюда, и поскорее, у меня в духовке пирог!

А я застываю на месте и смотрю на огромный семейный портрет в прихожей. Картина маслом, на которой эта женщина, с дочками, и мой муж. Суровый военный канцлер дракон счастливо улыбается и держит на коленях малышек.

Чужая семейная идиллия. Безжалостная и беспощадная в своей правдивости.

А мне Виктор всегда говорил, что не любит детей…

Пол медленно уходит из-под ног.

— Эй, всё в порядке? — голос женщины звучит где-то очень далеко.

Я не отвечаю. Я смотрю на портрет, и в голове крутится только одно: «Как?»

Пальцы слабеют. Коробка с тортом выскальзывает из рук и падает на пол с глухим, влажным звуком. Упаковка рвётся. Белый крем расползается, пачкает пол, ягоды весело катятся в стороны.

— Ох… — блондинка всплескивает руками. — Вы что натворили? Как же наш праздник?

В звенящей тишине я опускаюсь на колени, дрожащими пальцами пытаюсь накрыть коробкой испорченный торт. Девочки сначала затихают, потом принимаются хныкать.

Дети. Дети ни при чём. Я испортила праздник…

Поднимаю на малышек затянутые солёной пеленой глаза:

— Не плачьте! Мы… мы привезём другой торт, лучше этого, — шепчу еле слышно. — В течение часа. Обещаю. С эксклюзивной начинкой «Голубое небо». Такого ещё ни у кого не было! Идёт?

– Угу, – девочки кивают. Уже не плачут.

– Поживее! – капризно поджимает губы блондинка. – А то устроили тут! И приберите за собой! Не кондитерская, а не пойми, что…

В ушах шумит. Кое-как собираю разъехавшиеся бисквиты, липкий крем, прячу всё это под развалившуюся коробку. Встаю, отступаю к двери, не отрывая взгляда от портрета.

— А папа скоро приедет? — вновь спрашивает девочка, та, что постарше. — Он обещал подарить мне куклу Сабрину!

— Раз обещал, значит, подарит, — отвечает блондинка. — Ваш папа всегда держит слово, он ведь военный канцлер.

Я разворачиваюсь и почти выбегаю из дома.

Сгружаю коробку с ошмётками торта в багажник мобиля. Кое-как вытираю салфетками руки от крема.

Сажусь за руль. Слёз нет. Я в странном ступоре.

1.1

Через сорок минут новый торт готов. Синий бисквит, который я пекла с надеждой и нежностью.

Безжалостно снимаю верхний слой крема.

Украшаю его заново нежным розовым крем-чизом, посыпаю маленькими золотыми звёздочками — специально для девочки, которой сегодня четыре.

Дзинькает, открываясь, дверь.

– Приве-е-ет! – Энвиса, моя подруга и, по совместительству, единственная помощница в кондитерской, переступает порог с двумя бумажными пакетами в руках. Увидев меня, замирает и хмурится. – Эй, всё в порядке?

Я мотаю головой:

– Нет. – Отвечаю тихо. – Не спрашивай, пожалуйста, просто сделай для меня кое-что. Отвези торт?

Домой возвращаюсь, когда уже начинает темнеть. На фоне того милого домика с детским смехом и розами, наш с Виктором собственный дом теперь кажется особенно пустынным и нежилым.

Как назло, сегодня мы ждём гостей. Будут сослуживцы мужа с супругами и свекровь, которая с радостью приметит все несовершенства приёма.

По глупой инерции упрямая гордость не позволяет доставить ей это удовольствие.

Переодеваюсь в вечернее изумрудное платье. Стоя перед зеркалом, наскоро обновляю причёску и макияж. Чуть щиплю бледные щёки.

Приглаживаю расчёской длинные рыжие волосы. Виктор всегда восхищался ими, говорил, что это оттенок, которым художники пишут осень – густой, медово‑оранжевый, с лёгкими вкраплениями красно‑коричневого. Как смесь охры и киновари — насыщенный, но не кричащий, благородный в своей простоте. Как у тыковки.

Интересно, с ней он такой же поэтичный? Сжимаю расчёску до побелевших костяшек.