– По-моему, собственное дело это очень непросто, – качает головой Ниела, пристраивая подбородок на сцепленных пальцах и наблюдая за мной с непроницаемым выражением лица. – За стольким надо уследить – рецепты, заказчики, поставщики, не забыть ничего! Как только ты справляешься? Ещё и Виктор на работе целыми днями.

Свекровь фыркает. Смотрит на Ниелу с усмешкой:

– Дорогая, ну разумеется, Виктор на работе. Кто-то в семье должен заниматься действительно важным делом, защищать граждан и зарабатывать настоящие деньги, а не… — она делает паузу, бросает на меня презрительный взгляд, — печь бестолковые кексики.

Лесандра неловко улыбается, Ниела пытается что-то вставить, но Огнелия уже вошла в раж. Её голос становится ещё слаще, ещё ядовитее — тот самый тон, которым она всегда умеет резать без ножа.

— Не пойми превратно, Шерилин, дорогая. Твоя маленькая кондитерская это как детская игра в домик. Только вместо кукол — эклерчики и бисквиты. — Она делает глоток вина, не отводя от меня глаз. — Но давай будем честны. Это всего лишь безделье и блажь для тех, у кого нет настоящих обязанностей. И талантов, которые можно применить к чему-то полезному.

Виктор и Рэйн смеюся над какой-то шуткой Торна. У мужчин своя беседа в разгаре, им нет дела до того, что прямо сейчас разворачивается в милом женском серпентарии.

— Это не блажь, Огнелия, — возражаю спокойно, но твёрдо. — Это моё дело. Люди приходят ко мне за радостью, за кусочком тепла и уходят счастливыми. Мои торты — не просто сладости, они несут эмоции. Утешают в горе, украшают праздники, становятся мостом между людьми. Это бесценно!

Огнелия издаёт короткий, почти театральный смешок.

— Как трогательно. — Она наклоняется чуть вперёд, глаза блестят. — А знаешь, Шерилин, в моё время жёны военных занимались другими вещами. Поддержкой мужа в его службе и воспитанием детей. Жаль, что ни на что из этого ты не способна.

– Хватит. – Вдруг произносит Виктор, и в его голосе сталь.

От взгляда мужа на мать даже меня тянет поёжиться. Сам воздух сгущается, как перед грозой.

Его рука в это время под столом ложится мне на бедро. Оглаживает его успокаивающе.

Огнелия растерянно смотрит на сына:

— Что «хватит», милый? Я же просто бесе...

– Ты. Забываешься.

Кажется, Огнелия видит в его глазах что-то такое, что заставляет уголки её губ нервно дёрнуться, а фальшивую улыбку – сползти с лица.

– Прости, дорогой. Вино такое крепкое, кажется, я выпила лишнего.

– Конечно, мама. Я налью тебе воды. – Виктор тянется к графину с прозрачной жидкостью.

Разговор за столом возобновляется.

Налоговая реформа, нестабильность печатей, прорывы стены, песчаные бури, стригары.

Я вращаю в руках вилку и думаю о сегодняшнем дне. О предательстве Виктора. О словах Огнелии, которые слышу не в первый раз, но именно сегодня они стали последней каплей.

Эйфория от близости ушла, оставив взамен опустошение и презрение к себе самой.

За то, что позволила сделать с собой в кабинете. За то, что сижу здесь, с его семенем внутри, с его метками на шее, с его рукой на моём бедре под столом — собственнической, предупреждающей.

Будто я проглотила его предательство и приняла правила игры.

Как приму его измены и ребёнка от другой, а собственному малышу даже не позволю родиться.

Такое будущее меня ждёт?

Выходит, я сдалась?

Слабая. Непризнанная. Изъян.

Живот тревожно сжимается.

Рейн рассказывает очередной анекдот, все смеются, я громко кладу вилку. Звук металла о фарфор получается неприлично громким.

Голоса замолкают. Все смотрят на меня. Я поднимаю взгляд прямо на Виктора.

Глаза в глаза.

— Я хочу развод, — говорю отчётливо и спокойно.

Тишина становится оглушительной.

2.3

Взгляд мужа прикован ко мне. Его лицо – холодная маска спокойствия. Только лёгкий прищур глаз и играющие желваки дают понять, какая внутри него разгорается буря.

Не знаю, чем бы всё кончилось, если бы не протяжный вой тревожной сирены вдалеке. Это означает одно – где-то случился прорыв.

Не такая уж редкость. Все давно привыкли. Гости пользуются удобным поводом, чтобы заполнить неловкую паузу, повисшую после моего заявления, и сменить тему.

– Вот же дерьмо собачье, – рычит Торн.

– Сукины стригары, когда уже они все передохнут, – ругается Рейн.

– О, нет, опять? – стонет Ниела.

– С прошлого раза и месяца не прошло! – качает головой Лесандра.

– Мерзкие твари, – цедит сквозь зубы Огнелия и щёлкает зажигалкой, – как же они утомили.

Раздаётся скрип стульев. Гости поднимаются из-за стола.

Виктор смотрит на меня ещё пару лишних секунд, после чего отодвигает стул и встаёт. Поправляет мундир, застёгивает, одну за другой, все пуговицы. Движения точные, выверенные. Передо мной больше не муж, а военный канцлер.

— Поспешим, — кивает Виктор мужчинам. Холодный приказ без тени эмоций.

Рейн отряхивается. Лесандра хватает сумочку. Торн ведёт жену к выходу. Огнелия не двигается с места, лишь лениво выдыхает облачко серого дыма с запахом мелиссы.