Энвиса проходит на кухню и опускается в кресло. Сиденье отзывается жалобным скрипом. Я вешаю мокрый плащ на настенный гвоздик, достаю из ящика сухое полотенце и бережно укутываю им подругу.

Плечи Энви кажутся поникшими, словно под грузом тяжёлых мыслей и новостей. Энви проводит руками по коленям, разглаживая нежный персиковый шёлк своего платья с эмблемой модного дома «Винченцо» на подоле. Против воли любуюсь её изящными руками со свежим маникюром. Средний палец Энвисы украшает колечко с крупным бриллиантом, прозрачным как слеза. Драгоценность мягко мерцает в полутьме кухни. Тонкое запястье Энви оплетает браслет золотых часов.

Энвиса будто дорогая фарфоровая статуэтка. Она смотрится чужеродно и странно на моей бедной кухне. Полгода назад Энвиса получила неожиданное наследство от какой-то дальней родственницы, и с тех пор её жизнь поменялась. Я быстро ставлю чайник, и пока вода закипает, переступаю с ноги на ногу и обнимаю себя руками за плечи:

– Энви? – смотрю на подругу с надеждой.

Энвиса промокает влажные волосы полотенцем. Её руки мелко дрожат, а голос тихий, но в нём тяжёлая осторожность, будто она боится, что каждое слово может ранить меня сильнее.

Энвиса говорит, и перед моими глазами встаёт всё так ясно, будто я сама нахожусь в приёмной военного канцлера.

Вижу безликий холл с графитовым ковровым покрытием, заглушающим шаги. Как Энвиса сидит на жёстком кожаном диване уже третий час. Её руки нервно сжимают моё письмо. Секретарь Виктора – высокая брюнетка модельной внешности на шпильках, в тугом строгом платье-футляре, приглашает других просителей, включая тех, кто пришёл позже Энвисы, а на слабые попытки подруги возмутиться, отвечает с рыбьим лицом:

– Им назначено. Ожидайте.

И Энвиса ждёт. А что ещё ей остаётся? Она сидит на самом краешке дивана и чувствует себя маленькой, беззащитной и чужой в этом мире холодной власти и высоких кабинетов.

Наконец, её приглашают.

Военный канцлер сидит за массивным деревянным столом в форменном тёмно-синем мундире. За его спиной герб Дракарсиса, по бокам висят флаги города-государства и Магистериума. В воздухе пахнет чернилами, дорогой кожей и сигарами. Виктор отрывает взгляд от бумаг, равнодушно мажет им по Энвисе:

— У вас ровно две минуты, и ни секундой больше.

Энвиса семенит к столу на нетвёрдых ногах, дрожащей рукой протягивает письмо. Виктор вздёргивает брови. Смотрит на письмо, на Энвису, снова на письмо. Берёт его двумя пальцами — брезгливо, будто не хочет испачкаться. Разворачивает хрустящую бумагу, пробегает содержимое глазами. Лицо его остаётся каменным. Потом он поднимает взгляд и произносит ледяным ровным голосом:

— Значит, твоя подруга всё-таки родила калеку.

Энвиса принимается горячо объяснять про лечебный массаж, про экзоскелет, про то, что Кайден сможет ходить, просто ему нужна помощь. Я так и вижу, как Энвиса убедительно жестикулирует руками.

Виктор слушает, но его лицо остаётся равнодушным. Потом он откидывается в кресле и говорит:

— Ясно. Одного не пойму — причём тут я? Я ведь предупреждал твою подругу насчёт последствий. Она не послушалась. Значит, сама виновата. Я не желаю ни знать, ни слышать ни о ней, ни об ущербном помёте, который она понесла.

Энвиса складывает руки в умоляющем жесте и просит дать денег на лечение. Виктор презрительно кривится.

— Денег? Я не занимаюсь благотворительностью.

Энвиса заламывает руки и пробует новые доводы, но Виктор останавливает её пренебрежительным жестом:

— Передай подруге, что если ей нужны деньги, то придётся потрудиться и их заработать. Одна древняя женская профессия вполне по зубам даже непризнанной. Пусть не благодарит меня за этот последний совет.

Энвиса всхлипывает:

– И после этого он указал мне на дверь, представляешь? Ущербный помёт! Как можно быть таким бессердечным к собственному ребёнку? Он больше не любит тебя, Шери, совсем не любит. Иначе бы не сказал так!

Энвиса замолкает. В кухне становится так тихо, что слышно, как капли дождя бьют по подоконнику.

Энвиса смотрит на меня снизу вверх настороженно. Всхлипывает и заламывает руки:

– Что думаешь обо всём этом, Шери? Что теперь будешь делать?

7.2

Я стою, чувствуя, как щёки заливает жаркий румянец. Щёки горят, будто меня по ним отхлестали унизительными пощёчинами. Чувство стыда смешивается с отчаянием и болью.

Проходит секунда, две, три.

А потом я резко отворачиваюсь и иду к окну. Прижимаю ладони к лицу, успокаивая пылающую кожу. Стекло холодное и мокрое от дождя. За ним — сплошная стена ливня. Капли бьют по стеклу яростно, словно хотят пробиться внутрь. Гром раскатывается низко и тяжело, и от каждого удара дрожат старые рамы. Запах дождя проникает сквозь щели в окне — сырой, земляной, с привкусом болотной трясины.

Я смотрю в ненастный сумрак и чувствую, как всё окончательно трещит и рушится. Боль в животе и груди такая острая, что хочется согнуться пополам.