А потом мы случайно встретились. Я тогда только-только съехала с квартиры Огнелии после письма свекрови о том, что развод вступил в силу, и отныне я могу наслаждаться свободой, о которой мечтала, что Дракарсис ждёт меня, а квартиру следует освободить до конца месяца, со следующего она уже сдана новым жильцам.

Я освободила квартиру и поселилась в Трясине. Шли месяцы. Однажды я сидела в очереди в приёмной у одной недорогой акушерки, которая была для местных и гинекологом, и хирургом, и даже терапевтом.

Я сидела совершенно потерянная, одинокая, бледная и испуганная, а Энви вошла, увидела меня, села рядом и взяла меня за руку. Тогда я впервые за долгое время ощутила людское тепло и вновь почувствовала себя нужной хотя бы кому-то. Не знаю, как для других, а для меня это оказалось важным.

Как потом выяснилось, это была та самая акушерка, у которой подруга покупала какие-то травы для женского здоровья.

Можно сказать, нас свёл вновь счастливый случай. С того дня Энви всегда была рядом. Ходила со мной на все осмотры – «вдвоём на улице безопасней», привозила огромные сумки продуктов – «тебе надо есть за двоих, а тяжёлое поднимать нельзя, но мы справимся», и заранее раздобыла коляску – «отхватила у соседки, она отдавала за недорого, ей без надобности, а нам пригодится».

Это её «мы», «нам» грели душу. И всякий раз, когда я ощущала её поддержку, то глотала внутри горькое чувство вины за то, что когда-то посмела думать о подруге дурное.

Делаю глоток мятного чая. Некоторое время мы молчим.

— Это твоё жильё… — Энвиса оглядывается и морщится, будто ей физически неприятно находиться здесь. — Такое убогое. Плесень в углах, сырость, даже воздух тяжёлый. Ну и вообще локация, сама понимаешь… Когда ты уже найдёшь себе что-то получше?

Я ставлю чашку и вздыхаю.

— Прости… — улыбаюсь, робко и виновато. — Но это единственный район, где меня никто не найдёт. Здесь не спрашивают документы для аренды, и это всё, на что у меня хватает денег.

Тех самых, что были в последнем письме Огнелии. Смешная сумма для Кростов, но достаточная для Шерилин Чейн, если как следует экономить. Я всё рассчитала и должна дотянуть до того времени, пока ребёночек окрепнет. Здесь есть женщины, которые берут соседских детей на дневной присмотр, своеобразные аналоги наших домашних детских садиков. А сама я в это время смогу работать. И потом, со временем, мы обязательно выберемся из Трясины, я в лепёшку расшибусь, но всё для этого сделаю! Моего малыша ждёт прекрасное будущее!

Подумав, добавляю и другие плюсы района:

– Репортёры обходят Трясину стороной. И сюда не заглядывают дозорные… а я ведь так и не знаю, что с тем делом об убийстве инспектора. Вдруг, меня до сих пор ищут?

– Да уж, ты меня тогда знатно напугала, – кивает Энвиса и отхлёбывает чай. – Сначала ни с того ни с сего отключилась, а потом я проснулась от того, что хлопнула входная дверь, ты пришла с улицы и снова легла.

– Это был очень странный вечер, – я задумчиво обвожу подушечкой указательного пальца каёмку кружки. – Со мной никогда прежде не случалось приступов лунатизма. Думаешь, это и правда я? Убила того инспектора?

6.3

Шерилин.

Энвиса смотрит на меня поверх чашки, неторопливо моргает, уголки её губ дёргаются, растягиваясь в улыбке:

– Сколько раз я тебе говорила — нет, я так не думаю! Ты перенервничала, устала, уснула, это всё объяснимо. Хотя ты и правда ходила куда-то ночью. Помнишь ты о случившемся, или нет – всё равно. Об этом знаю только я, и так оно и будет! – она подаётся вперёд и накрывает мои пальцы своей ладонью. – Мы ведь подруги. К тому же я до сих пор виню себя за то, что не спустилась тогда. Я просто… испугалась. Ненавижу дозорных, у меня от них мурашки по коже. Надеюсь, когда-нибудь ты меня простишь.

Я переворачиваю ладонь и мягко сжимаю её руку. В горле встаёт ком.

– Ох, Энви, я вовсе не обижаюсь, – отвечаю шёпотом. – Дозорных никто не любит. Ты столько для меня сделала и продолжаешь делать. Ты единственная, кто не бросил меня.

– Спасибо, что понимаешь, – тихо отвечает Энвиса, и в её глазах мелькает облегчение.

Допиваю остывающий чай. Энвиса наклоняется к стоящей на полу сумке:

– Чуть не забыла, я же ещё мятные пастилки тебе покупала… где же они…

Она ставит сумку на колени, роется в ней, пыхтит, раздражённо выворачивает на стол всё содержимое сумки – бряцающие ключи с пушистым брелком в виде рыжего лисьего хвоста, пачку салфеток, шуршащий пакет сухарей, розовый крем для рук, флакон духов, красный футляр помады, несколько мятых клетчатых носовых платков, в центр всего этого шлёпает свёрнутую газету, после чего ныряет в свою сумку практически с головой.

Мой взгляд рефлекторно мажет по первой полосе, на которой открыта газета, и сердце гулко ухает вниз.

– Вот же они! – Энвиса радостно потрясает синей баночкой.

Энви смотрит на меня, на газету, её улыбка мигом тухнет, а глаза расширяются в сожалении и ужасе: