– Ох, прости, дорогая! Прости-прости, клянусь, я не видела! Купила, не глядя, если бы я только знала… Не читай, не надо, тебе нельзя нервничать!

Она хватает газету, спешно комкает её дрожащими руками и пихает в сумку, словно если спрятать картинку, то можно сделать вид, что ничего не было.

Но поздно. Я ведь уже увидела.

Виктор. В обнимку с какой-то красивой блондинкой. Хрупкой, с пухлыми губами, совсем юной.

И это не Глотта.

Девушка на фото в длинном красном платье, а Виктор в чёрном смокинге. Вероятно, это какое-то вечернее мероприятие. Она смеётся и жмурится от удовольствия, а он целует её в висок. Его рука спокойно лежит на её талии. Они не скрываются.

Заголовок кричит через всю полосу: «Военный канцлер и наследница алмазной империи – самая красивая пара Дракарсиса! Помолвка века!».

Боль пронзает мгновенно. Входит в область солнечного сплетения отравляющим жгучим шипом.

Ревность заливает всё изнутри, словно едкая кислота. Ничего не могу с этим поделать, оно сильнее меня.

Будь сейчас рядом с ним Глотта, можно было бы малодушно убеждать себя, что он с ней из-за долга и ради детей, что она, как он сам сказал тогда – инкубатор, что чувствами тут и не пахнет.

Но с этой девушкой всё иначе.

Виктор улыбается ей. Целует её. Смотрит на неё с какой-то особенной нежностью. Так, что даже через бумагу я вижу – у них всё по-настоящему.

Он выбрал её сам. Как когда-то меня. И тому может быть лишь одно объяснение – любовь.

Удар получается неожиданным и жестоким. Да, будь рядом с ним сейчас Глотта, я бы не удивилась, но это… К такому я не готовилась.

Низ живота прихватывает резкой, тянущей болью. Я хватаюсь за край стола. А потом между ног вдруг становится горячо и липко.

Опускаю голову и бледнею:

– Ох, Энви… у меня кровь!

Энвиса вскакивает так резко, что стул с грохотом опрокидывается. Её остекленелый взгляд останавливается на моём животе:

— Что? Что, что делать?! Шери?

Встаю и смотрю, как тёмные капли падают на пол.

Кап, кап, кап. Крови всё больше…

Ноги дрожат. Это не нормально, так не должно быть, точно не должно!

Страх за ребёнка захлёстывает меня горячей, удушающей волной. Я прижимаю руку к животу, чувствуя, как он напряжён, будто камень.

Энвиса мечется по кухне, хватает то полотенце, то кастрюлю, то чайник, после бросается ко мне и обнимает:

— Тебе надо прилечь и не двигаться, Шери, давай, идём, я провожу! А после сбегаю за акушеркой!

Путь до постели воспринимается как во сне.

– Вот так, ложись…

Живот снова и снова болезненно сокращается. Затылок тонет в мягкой подушке. Успеваю поймать руку Энви. Всматриваюсь в лицо подруги:

– Это ведь ничего, правда? Всякое бывает, но с ребёночком всё будет хорошо? Он не будет дефектным, ведь нет? Скажи!

Энвиса растерянно хлопает глазами, склоняется надо мной и гладит мокрый в испарине лоб:

– У тебя родится здоровый и сильный малыш, Шери, вот увидишь! Жди, я мигом обернусь, только не спи и не закрывай глаза!

7.

Спустя 6 месяцев.

Шерилин.

Я сижу в стареньком продавленном кресле у окна, и за стеклом беснуется ливень. Капли бьют по подоконнику тяжело и размеренно, словно кто-то стучит кулаком в дверь. Снаружи над крышами Трясины громко грохочет гром, и от каждого его раската дрожат стекла в окне. В комнате сумрачно, только тусклый свет настольной лампы падает на мои руки и на сыночка в бело-синем, в полоску, хлопковом комбинезончике, которого я прижимаю к груди.

Кайдену шесть месяцев.

Он лежит у меня на руках спокойно, почти неподвижно, и смотрит на меня своими карими глазками-бусинками. Тёмный пушок волос уже начинает слегка виться на макушке, и всякий раз, глядя на сына, я не могу не замечать, как сильно он похож на отца.

Тот же разрез глаз, та же линия бровей, та же сосредоточенная серьёзность, с которой он смотрит на окружающих. Словно уже сейчас понимает, в каком мире ему предстоит жить.

Я тихо пою ему колыбельную, которую слышала ещё в своей земной жизни.

Голос у меня слабый, чуть хрипловатый от усталости, но Кайдену нравится.

Впрочем, ему нравится всё и всегда. Он никогда не улыбается. И не плачет. Просто смотрит — серьёзно, задумчиво, будто пытается запомнить каждое слово. Спокойный ребёнок. Слишком спокойный.

Вот уже шесть месяцев, как я стала мамой, а так и не узнала, что такое нескончаемый ночной плач, младенческие колики и детские истерики.

Порой мне кажется даже, что в теле моего крошки – осознанный взрослый человечек, который считает подобные проявления эмоций выше своего достоинства. И, зная, как его маме нелегко, старается с первых дней жизни не доставлять ей хлопот.

Я протягиваю указательный пальчик, Кайден с готовность хватает его своей крохотной ладошкой. Понимает меня всегда с полуслова. Спокойный, добрый, умный, одним словом – идеальный ребёнок во всём, за исключением одного.