Виктор берёт газету. Его пальцы вздрагивают. Заголовок кричит через всю полосу, жирным шрифтом, как удар наотмашь:

«Проект “Кровь Хаоса” — оружие против стригаров или угроза городу? Утечка секретных данных!»

Ниже — схемы, чертежи проекта, который он курировал лично. Оружие против стригаров, для разработки которого проводились строго засекреченные испытания на гражданах. Чаще всего – на разного рода маргиналах из Трясины, которые за бутылку спиртного готовы были что угодно себе вколоть. Не все из них выжили, но такова цена общего блага и жизней сотен тысяч, разве нет?

— Это ведь твой проект, верно? – словно бы невзначай интересуется Огнелия.

— Да. – Виктор поднимает голову и с вызовом смотрит на мать.

— Не смотри на меня так. Я сама видела, как Шерилин входила в твой кабинет. Шарилась в твоём столе – подписанный ею формуляр на развод лучшее тому доказательство, ведь так? Заодно прихватила секретные бумаги и отослала газетчикам! Кто ещё это мог сделать, ну? Не я же! Я-то тебя люблю! Что ещё ей нужно сделать, чтобы ты понял, что она желает порвать с тобой? Такими темпами ты вынудишь её выйти в окно. Разве ты этого хочешь? Отпусти её, сын. Так будет лучше для вас обоих!

Огнелия щёлкает сумочкой и кладёт на стол заявление на развод:

— Ты порвал копию. Это – оригинал. Подпиши, Виктор. Отпусти её. У тебя есть Глотта и девочки. И будет сын. Всё к лучшему, и ты сам это знаешь.

Огнелия наклоняется, ловко хватает чёрную гладкую ручку и кладёт её параллельно верхнему контуру плотной бумаги, после чего встаёт и уходит к окну. Отворачивается и застывает там неподвижной статуей.

Виктор протягивает руку, холодный гладкий корпус чёрной ручки идеально ложится в пальцы. Виктор двигает к себе заявление и заносит руку над ним.

6.

Драконы взрослеют позже своей человеческой ипостаси и пробуждаются в разное время.

Самый ранний из известных случаев пробуждения дракона – три года, самый поздний шестьдесят пять человеческих лет.

Вероятность пробуждения после совершеннолетия крайне мала и уменьшается с каждым годом.

Хроники Дракарсиса, параграф пятый.

Шерилин.

Утро в Тихих Липах начинается размеренно и неторопливо. Солнце ложится на улицы мягким золотисто-розовым светом, который пробивается сквозь густые кроны старых деревьев. Я выхожу из подъезда в лёгком плаще, наброшенном поверх свободных шерстяных брюк и любимого вязаного свитера.

Воздух свежий, влажный после ночного дождя, с лёгким запахом мокрой земли и сладковатой пыльцы. Под ногами шуршат первые опавшие листья — багровые, оранжевые, жёлтые. Кажется, осень решила напомнить о себе раньше времени.

Иду в булочную на углу — маленький магазинчик с вывеской «Хруст». Дверь звенит колокольчиком, когда я вхожу. Внутри тепло, пахнет тестом и лёгкой сладостью ванили. За прилавком пожилая женщина с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок. Она улыбается мне, как старой знакомой.

— Доброе утро, милая. Как всегда?

Я киваю. «Как всегда» — это хрустящий багет в шуршащем коричневом бумажном пакете.

Беру багет в руки, он ещё тёплый и словно бы передаёт уют любимой кондитерской, которой у меня уже нет. Оплачиваю мелочью и выхожу на улицу.

Сворачиваю в парк. Здесь тихо. Деревья стоят плотной стеной, шелестят листья. Пруд в центре парка — небольшой, круглый, с прозрачной водой, в которой отражается небо и кроны лип. По берегам кое-где растёт камыш, а по воде плавают белые лебеди и стая уток. В воздухе пахнет озерной водой, мокрой травой и немного рыбой. Солнце поднялось выше, и его лучи блестят на ряби пруда.

Сажусь на скамейку у самой воды. Багет хрустит под пальцами, когда я отламываю кусочек и отправляю его в рот. Корочка острая, чуть колючая, а внутри — мягкий, воздушный мякиш, сладковатый на вкус, с едва заметной кислинкой. Я жую медленно, чувствуя, как крошки тают на нёбе.

Завидев меня, подплывают утки — шумные, жадные, с зелёными головками и блестящими коричневыми крылышками. Бросаю им несколько кусочков хлеба. Утки крякают, толкаются. Лебеди держатся чуть поодаль — величественные, белоснежные, с длинными изогнутыми шеями. Один из них подплывает ближе, смотрит на меня чёрными бусинками глаз, словно спрашивает: «А ты почему одна?»

Вздыхаю и бросаю ему кусок побольше. Лебедь ловко хватает его клювом, и я улыбаюсь — впервые за эти дни по-настоящему. Но улыбка быстро угасает. В груди снова разливается тоска.

Виктор. Как же мне его не хватает. Думаю о нём постоянно. О его руках, сильных и горячих, которые укрывали от целого мира и обнимали по ночам. О его голосе — низком, чуть хриплом, когда он шептал «тыковка», щекоча мне висок. По тому, как он смотрел на меня, когда думал, что я не вижу. Я скучаю по нему так сильно, что ноет тело и болит душа.

Я бы выбирала его снова, и снова, и снова. А он меня – нет. Он предал меня и выбрал золотую драконицу. Так что теперь горевать?