Шери, которая даже улиток и гусениц с тротуаров подбирала и, аккуратно держа на ладошке, относила в кусты? Она не могла, нет. Что-то не сходится.

– Зачем Шери это сделала? – бормочу, жадно всматриваясь в мать.

Мама разочарованно выдыхает и устало закатывает глаза:

– Боги! Да чтобы освободиться ОТ ТЕБЯ! — Она резко взмахивает руками, сбрасывая с себя мой захват.

Я не держу. Разжимаю пальцы, пошатываясь, отступаю назад.

Мама щёлкает сумочкой, достаёт из неё сложенный вчетверо лист бумаги, зажимает его между указательным и средним пальцем и протягивает мне:

— Вот. Собственноручно написанное ею заявление на развод. Знакомый почерк, не так ли? Теперь тебе доказательств достаточно?

Мрачно смотрю на мать, забираю у неё бумагу. Мрачнею, узнавая плотный формуляр, который используется для заявлений в Магистериум. Разворачиваю и пробегаюсь глазами по содержимому.

5.2

Каждое прочитанное слово заставляет горло сжиматься.

Непримиримые разногласия? Шери, мать твою, какие же они непримиримые, когда мы вполне себе неплохо примирились тогда в кабинете?

Её почерк — аккуратный, чуть наклонный, узнаваемый, совсем как на записках, которые она писала на розовых квадратиках с липким слоем «Любимый, ужин в холодильнике, разогрей, если я задержусь, или дождись меня» – и сердечко рядом.

А теперь — это. Официальная бумага с чёрным гербом Магистериума, будто с печатью, знаменующей конец.

Я сжимаю челюсти так, что зубы скрипят. Ненавистная бумажка жжёт пальцы.

Делаю глубокий вдох, а затем уверенно и хладнокровно рву лист напополам, затем на четверть, ещё раз и ещё.

Равнодушно смотрю на то, как обрывки, кружась, падают на пол.

Развод? Хрена с два.

Смотрю на мать исподлобья:

— Где. Она?

Мама осуждающе качает головой:

— Думаешь, она этого хочет? Хочет, чтобы ты её нашёл? После всего, что вскрылось.

Я делаю шаг вперёд. Проступающая печать хаоса опаляет горло. Приходится сглотнуть, чтобы взять под контроль беснующегося зверя.

— Она моя. И я заставлю её вернуться. Хочет она того или нет.

Мама вздыхает:

— Послушай, Виктор, Шерилин в безопасности. Ей ничего не угрожает, поверь. Но вам обоим надо остыть. Сейчас не лучший момент для выяснения отношений. Пусть пройдёт время.

Я смеюсь — коротко, горько, без капли веселья:

— Давай-ка я сам разберусь, что и когда мне делать с моей женой.

— Пусть так, — мать кивает и опускает глаза, как-то резко покорно, что аж подозрительно. Разводит руками и прохаживается вдоль дивана. — Я лишь хотела сказать, что сейчас есть вещи поважнее, чем возвращение Шерилин.

— Что, например?

Мама снова щёлкает сумкой, достаёт из неё какую-то карточку, протягивает мне двумя пальцами. Выхватываю.

Это визитка.

Плотный картон, простой чёрный шрифт, герб Городского Дозора и смутно знакомое имя. Себастиан Боргер. Хм.

— Её свобода, – продолжает мама. – Мне удалось лишь отсрочить арест, но дело-то не закрыто. Шерилин в любой момент могут объявить в розыск и упечь за решётку. Вернуть её домой прямо сейчас – всё равно, что привести прямиком к дозорным.

Как ни хочется это признавать, но в словах матери есть резон.

– Ясно, – прячу визитку в карман мундира. – Твоя правда, безопасность превыше всего. Я разберусь.

***

Ранним утром мой служебный чёрный мобиль с тонированными стёклами останавливается напротив массивного здания Городского Дозора. Оно возвышается над малой площадью, словно крепость: серый камень, строгие колонны, узкие окна-бойницы. Над входом — огромный герб со щитом и крыльями.

Водитель обходит мобиль и открывает мне дверь. Я выхожу, поправляю мундир. Окидываю взглядом унылое здание, от которого так и фонит потерянными надеждами, скорбью и скукой.

Поднимаюсь по широким ступеням. Двое дозорных у входа замечают меня издалека, когда равняюсь с ними – вытягиваются по струнке, отдают честь:

— Господин военный канцлер! Чем можем служить?

Киваю им:

— У меня срочное дело к Главе Городского Дозора. Проводите меня. Немедленно.

Они растерянно переглядываются. Никто не любит внезапные визиты, и у них, без сомнения, имеются особые инструкции на случай подобных ситуаций – попросить обождать, пока о тебе доложат, а то и вовсе записаться на приём. На следующий день. Или через неделю.

Вот только все эти инструкции для кого угодно, но не для меня. К счастью, ребятки это понимают. Первый дозорный кивает:

— Следуйте за мной, господин военный канцлер!

***

На следующий день, уже ближе к вечеру, мобиль винного цвета останавливается возле особняка Кростов. Огнелия царственно выплывает из мобиля. Стоя на крыльце, оглаживает чёрный брючный костюм без единой складки, поправляет на плече ремешок дамской сумочки, удерживает подмышкой свежую газету.

Зачарованная родовой магией дверь беспрепятственно открывается, и Огнелия входит внутрь уверенно, как и привыкла. Как хозяйка.