— О, конечно, – произносит певуче и обманчиво сладко, – знаю, знаю. Твоя святая непризнанная. Такая чистая и гордая! Влюблённая в тебя по уши. Была. Пока ты не унизил её. Бедняжка не оценила твоё стремление к качественному потомству, не так ли? Вы ведь об этом говорили в твоём кабинете, так? Кстати, а как она узнала про Глотту и девочек?

Сжимаю челюсти, цежу сквозь зубы:

– Не удивлюсь, если полгорода уже в курсе, стараниями Глотты. Эта дура догадалась прямо в коридоре развесить наш семейный портрет. Спасибо, что не на фасаде дома! Художник, видите ли, нарисовал по фотокарточке! – невольно воссоздаю интонацию золотой, с которой та оправдывалась за нарушение пункта нашего с ней соглашения о конфиденциальности и неразглашении, качаю головой, делаю несколько раздражённых шагов по кабинету. – Конченая идиотка.

Мама задумчиво кивает, водя указательным пальцем вдоль безупречно очерченной линии нижней губы:

– Так или иначе, кто-то узнал и доложил Шерилин. Её сказка вдруг резко закончилась. Ещё и ты уехал на Стену, оставив её одну вариться в этой обиде. Вот бедолажка и сорвалась. Решила, что если ты считаешь её недостойной — то хотя бы заберёт всё, что сможет. Чтобы ты почувствовал, каково это — остаться ни с чем.

Качаю головой. Медленно, но уверенно. Стряхиваю с себя её слова:

— Нет. Шери не такая. Это не она.

Хмыкаю и смотрю в потолок:

– Но если тот, кто забрал ценности, столь сильно нуждается, так что ж. Он может оставить присвоенное себе, он… – перевожу немигающий взгляд на мать, добавляю с нажимом. – Или она.

С наслаждением отмечаю, как её глаза вспыхивают, а на лице выступают красные пятна. Вырвавшиеся на волю эмоции Огнелии Крост – редкое зрелище. Впрочем, мать быстро берёт себя в руки:

— Вот, как? Меня подозреваешь? Тогда пойдём наверх. Посмотрим, чем непризнанная поживилась там.

Мама разворачивается и выходит из кабинета. Я со вздохом провожу по лицу рукой, в тщетной попытке стереть усталость. Жаль, это так не работает. Следом за матерью выхожу из кабинета. Ноги двигаются сами, будто кто-то другой управляет моим телом. Ступени лестницы кажутся нескончаемыми.

Наконец, оказываюсь в спальне.

Мама пересекает комнату и распахивает дверцы гардероба одним резким движением.

Я хмурюсь, потому что внутри – пусто.

Ни единого платья Шери. Ни одного свитера. Ни той дурацкой розовой кофточки с вязаными цветочками, у которой вытянулись локти, но Шери всё равно таскала её с завидным упорством, потому что считала «счастливой».

— По-твоему, я и её убогие тряпки прикарманила? — вкрадчиво интересуется мать голосом, в котором торжество и яд. — Чтобы щеголять в дешёвых рюшах и убогой безвкусице? Да я даже на прислугу такое не надену, не то, что на себя!

Её слова звучат далёким расплывающимся фоном, пока я смотрю на пустые полки. На голые вешалки. На место, где раньше висел чёрный шёлковый халатик, который я снимал с Шери медленно, целуя каждый сантиметр открывающейся кожи.

Страх поднимается внутри — чёрный, удушающий, липкий. Это не просто гнев. А чувство страшнее и хуже.

Шерилин забрала одежду. Оглядываюсь на её пустой туалетный столик – и украшения.

Значит, она и правда решила уйти насовсем.

Как только посмела?

Делаю шаг назад. В груди раздирает и жжёт.

— Ясно, — говорю сухо. Голос хриплый и чужой. — Мне надо идти.

Разворачиваюсь к двери.

— Что?! Куда?! Виктор! — голос матери срывается на отчаянный визг.

— Я должен найти её, – бросаю через плечо. – Она расстроена и подавлена. Я должен быть рядом, успокоить её, всё объяснить…

— И где, где ты собираешься её искать?! — мама идёт за мной, её каблуки стучат по паркету.

Выхожу из спальни, на ходу пожимаю плечами:

— Начну с кондитерской, после загляну к её подруге, как там её, – морщу лоб, припоминая, – Энвисе, кажется.

Мама вздыхает:

— Насчёт кондитерской… Не трать время, дорогой. Её больше нет.

Встаю, как вкопанный. Медленно поворачиваюсь:

— В каком смысле – нет?

Мама берёт меня под руку, и тянет вперёд. Спускаемся вниз по ступенькам в гостиную.

— В прямом, дорогой. Непризнанная спалила её дотла. Вместе с драконом-инспектором. Она сделала это, чтобы насолить тебе, опорочить твоё имя перед выборами. К счастью, я успела вмешаться, разрушить её планы и замять скандал…

Резко разворачиваюсь, вставая у матери на пути:

— Шери не пострадала? Как она? Что с ней? Стригары тебя раздери, ОТВЕЧАЙ!!!

Глаза застилает чёрная пелена. При мысли о том, что с Шери могло что-то случиться, меня захлёстывает животным ужасом. Перестаю себя контролировать.

Сам не замечаю, что сжимаю плечи матери и трясу её. Аристократичное лицо мамы кривится в брезгливой гримасе:

— Как же я ненавижу, когда ты такой, Виктор, – цедит она, уголки идеально крашенных красным губ опускаются вниз и мелко дрожат. – Ведёшь себя, как жалкая тряпка! Ты всегда такой, когда дело в этой непризнанной!

Шери подожгла свою кондитерскую? Убила дракона? Моя Шери?