Мы закончили мыльно-рыльные процедуры, я натянул свежее бельё, гимнастерку, галифе. Грязные вещи Мишка отнес в блиндаж.

До медсанбата добрались быстро. Тот же самый врач встретил нас хмурым кивком. Увидев грязные, окровавленные бинты, тяжело вздохнул.

— Это что за твою мать? — буркнул он, указывая на мое плечо. Тон у него был такой, будто ему точно известно, что я сам расковырял рану, — Не сидится тебе на месте, лейтенант. Бегаешь туда-сюда. Как же с вами, с контрразведчиками, тяжело. Хоть вообще не зашивай. Один черт сами себя гробите. После ранения покой требуется.

– Требуется, – согласился я, – Но знаете, как говорил Александр Блок, покой нам только снится.

– Мммм... – хмыкнул доктор, – Классиков цитируешь, товарищ лейтенант, значит, не все так плохо.

Он вооружился ножницами, подцепил край и резким движением разрезал повязку.

— Чтоб тебя... — он покачал головой, разглядывая рану,— Ты вагоны разгружал?

— Нет. В "одиночке" сидел, — честно ответил я.

— Сидел... Не знаю, как ты там сидел. У тебя кетгут порвался, швы разошлись. Мышца в тонусе была, сократилась под нагрузкой, края вырвало. Сепсис хочешь заработать? Жить вообще планируешь или в герои метишь посмертно?

Я промолчал. Не говорить же доктору, что план "жить" у меня имеется, но он зависит от слишком большого количества факторов.

Врач плеснул на рану перекись. Она зашипела, вспенилась грязной шапкой. Казалось, в плечо засунули раскаленный прут. Я сжал край стула так, что дерево жалобно скрипнуло, но не издал ни звука.

— Зашивать по новой сейчас бесполезно, — констатировал эскулап. — Края рваные, отек пошел. Сделаю тугую тампонаду. Сосуд прижмем, стрептоцидом засыплем.

Он щедро, прямо из пакетика, насыпал на рану белый порошок. Следом легла марля, густо пропитанная бурой мазью Вишневского. Запах дегтя тут же вытеснил все остальные ароматы в кабинете. Врач бинтовал жестко, на совесть.

— Сосуд я пережал. Но учти, лейтенант, не угомонишься – ампутируют руку к чертовой матери. Понял меня?

— Понял. Спасибо, доктор. И еще... – я придержал его за локоть. — Сделайте укол. Ночь предстоит тяжелая, плечо не должно подвести.

Хирург недовольно хмыкнул:

— Морфий хочешь? Так тебя с него накроет. Голова варить вообще перестанет. Реакции затормозятся. Если ночь тяжёлая , лучше не рисковать.

— А если пантопон? — спросил я. — И добавьте в шприц кубик кофеина. Мне нужно, чтобы рука работала и боль утихла. Голова нужна свежая.

Врач посмотрел на меня с интересом. Наверное, обычные лейтенанты так себя не ведут. Не указывают, что именно им колоть.

— Башковитый ты, погляжу, – Он подошел к шкафчику с лекарствами, – Ладно, будет тебе укол. Взбодрит и боль чуть притупит. Но помни, часов через пять-шесть, тебя накроет откат. Сейчас около шести. Вот считай. К полуночи будет худо.

– Ага. И карета превратится в тыкву. Колите, доктор. Это на самом деле очень важно.

Через десять минут я вышел из перевязочной. Состояние значительно поменялось. Укол уже начинал действовать.

– Ты как? Нормально? – тут же подскочил Карась. Он ждал меня в коридоре.

– Отлично, – соврал старлею, не моргнув глазом. – Идем.

Если скажу, что есть проблемы, меня Котов отстранит от ночной операции. Хренушки. Радиста я должен взять сам. Живым.

– Ну хорошо, – кивнул Мишка. – Двигаем тогда в Управление.

Когда мы вошли в оперативную комнату, Котов, только что закончивший орать в телефонную трубку, замер. Его брови поползли вверх.

— Ну надо же, — констатировал Андрей Петрович. — Оказывается, под слоем курского чернозема скрывались два советских офицера. Даже удивительно. Надеюсь, на денёк вас хотя бы хватит?

— Ой, не факт, товарищ капитан, — осклабился Карась.

— Ладно, — Котов резко посерьезнел. — Теперь к делу. "Реквизит" уже приготовили.

Он кивнул в угол, где лежало гражданское тряпье.

— Сейчас Сидорчук еще тужурку железнодорожную притащит. Переодевайтесь здесь, — распорядился капитан. — Сначала отправитесь к церкви. Покрутитесь рядом, изучите местность. Надо определиться, где организуем засаду. Времени на все про все – не больше двух часов. Я ближайшие улицы осмотрю...

Пока Котов озвучивал своим мысли, Мишка начал стягивать чистую гимнастёрку. А вот я не торопился.

Мне нужно срочно проверить кабинет Мельникова. А то как бы моя история в 1943 году не закончилась раньше времени.

— Андрей Петрович, разрешите выйти? — я поморщился, демонстративно прижав руку к животу. — Срочно надо. Прижало.

Котов нахмурился, глянул на часы, но в итоге ответил:

— Иди, Соколов. Только быстро. Одна нога здесь, другая там.

Уже на выходе я поймал взгляд Карася. Внимательный такой, с прищуром.

После моей "исповеди" про Судоплатова и Четвертое управление Мишка смотрел на меня иначе. В его глазах больше не было прежнего нагловатого панибратства. Теперь там поселилась настороженность.