Буквально пару месяцев назад, в апреле, по-моему, вышел жесткий указ о введении военного положения на всех железных дорогах. Все путейцы теперь приравниваются к военнослужащим Красной Армии. О чем Михалыч либо забыл, либо еще не привык.

Даже самый безобидный залет, а уж тем более пьянка в комендантский час, да еще прямо под носом у Ставки фронта — это стопроцентный военный трибунал. В лучшем случае мужика закатают в штрафную роту, в худшем — пришьют саботаж, после чего будущее Михалыча станет весьма туманным. Значит, нам точно есть о чем говорить. Теперь можно переходить в обсуждению.

– Михалыч, слушай внимательно. За распитие в прифронтовой полосе тебя не расстреляют, конечно, но наказания не избежать. Могут даже в штрафную роту отправить. Искупать вину. Понимаешь, что с твоей женой будет?

За стенкой раздался тяжелый вздох, потом смачное матерное слово и грохот. Похоже, обходчик от неожиданности что-то уронил. Или упал сам.

— Ой, беда... Пропадет она без меня, как пить дать пропадет, — принялся сокрушаться Михалыч.

— Это ты верно подметил. Пропадёт. Но есть выход. Я из контрразведки. Поможешь мне — взамен помогу тебе. И даже больше. Лично договорюсь с военврачом. В Золотухино есть очень талантливый хирург. Твою жену осмотрят, выдадут лекарства. Слово офицера даю. Усек?

За стеной воцарилось молчание. Через минуту Михалыч недоверчиво спросил:

– А ежли из контрразведки, чего тут сидишь?

– Недоразумение вышло. Вот потому и нужна твоя помощь. Так что? Договорились?

— Хорошо, паря! – Решительно согласился обходчик, – То есть...это... товарищ начальник... Чего делать-то?

— Сейчас зовешь конвойного. Говоришь, что протрезвел и вспомнил кое-что жизненно важное. Государственного значения. Но расскажешь это лично капитану Котову. Больше никому. Ни следователю, ни дежурному. Только Котову. Понял?

— Понял... Капитану Котову, — повторил Михалыч. Потом тихонько поинтересовался, – А что рассказывать-то?

– Все Михалыч. В красках. Но не про привидения. Опишешь свет, который видел. Скажешь, похоже на лампу. Перестук этот. Будто код выбивают. И голоса. Ты сейчас хорошенько вспомни. На немецкий язык может быть похоже?

Обходчик затих. Видимо, думал. Затем неуверенно ответил:

– Наверное, могёт. Я ж кроме нашего родного других не знаю.

– Вот и хорошо что не знаешь. Крепче будешь спать. Главное – капитану Котову Андрею Петровичу все это надо рассказать. Понял? Ему и никому больше.

– Дык понял. Чего уж тут не понять. Только, слышишь, контрразведчик, ты про мегеру мою не забудешь?

Я помолчал пару секунд. Вспомнил Селиванова с дочкой. Черт... Так и не выяснил, помог ли Назаров девочке. Зато обещания раздаю – налево и направо. Ну тут уж Скворцову точно напрягу. Даже если она будет меня гнать в шею, один черт добьюсь помощи для жены Михалыча.

– Не забуду. Сам поеду к доктору в Золотухино и договорюсь, чтоб она твою супругу посмотрела.

– Тогда добро!

Из-за перегородки послышался шорох, быстрые шаркающие шаги и тут же громкие удары в дверь.

— Эй, начальник! Слышь! Дело дюже важное! – крикнул Михалыч караульному.

В коридоре заскрипели половые доски. Боец подошел к "камере" обходчика.

— Чего разорался? Людям мешаешь! — раздался грубый, раздраженный голос красноармейца.

Судя по звуку, он говорил прямо в грубо выпиленное в двери смотровое оконце. Хотя, тут скорее уместно определение "смотровая щель".

— Начальничек, мне бы капитана Котова... — заискивающе заныл Михалыч. — Андрея Петровича. Срочно. Я тут вспомнил кой-чего... Важное! Государственное дело. Только ему скажу. Дюже оно секретное.

— Обойдешься, — отрезал боец. — Я тебе что, почтальон? Следователь придет, ему и расскажешь, как водку хлебал в рабочее время. Возвращайся на место. Сядь и жди.

Пол снова заскрипел. Похоже, караульный никого звать не собирается, уходит. Впрочем, ожидаемо.

Я подскочил к своей двери, со всей дури долбанул по ней здоровой рукой. От резких движений мгновенно закружилась голова, а плечо так прострелило, что хоть в голос вой.

— Эй, боец! Вернись-ка! – рявкнул я с остервенением.

Скрип досок тут же затих. Оборвался в одно мгновение.

Секунду-две стояла тишина, затем тяжёлые шаги караульного двинулись в сторону моей "одиночки".

Не успел моргнуть, как в узкую, крохотную прорезь, заменявшую смотровое окошко, заглянул сержант. Вернее один его злой, недовольный глаз.

Лица я толком не видел, но по частому дыханию понял – караульный слегка раздражен беспокойными "клиентами".

— Тебе чего, лейтенант? Сказано же — тихо сидеть!

— Странно получается, боец, — я уставился прямо в этот глаз, — Задержанный криком кричит, жаждет сообщить капитану СМЕРШа важнейшую информацию. А ты ему рот затыкаешь и отказываешься доложить по инстанции. Не саботаж ли у нас тут часом? Как думаешь, капитан Котов тебя по головке погладит, когда узнает, что из-за твоей лени не получил важные сведения?