— Слышали? — первый оборачивается к остальным. — Он говорит, как хозяин.

— ХАРДАН не любит чужаков, — добавляет второй. — Особенно таких уверенных.

— Это взаимно, — тихо отвечает Демарис и усмехается.

Первый рвётся вперёд.

Встречаю его ударом плеча, вкладывая вес тела. Его клинок скользит по моей броне, уходит в сторону. Он теряет равновесие на полшага — этого хватает. Я бью снизу, коротко, кулаком в корпус. Воздух вырывается из него хрипом, и он отлетает назад, врезаясь спиной в бетонную плиту.

Кровь выступает у него на губах.

— Твою… — выдыхает он, сползая, но не падая окончательно.

Он ещё жив и всё ещё держится в бою, а второй уже рядом.

Он двигается быстрее и пытается зайти сбоку, чтобы полоснуть по рёбрам, но я перехватываю его руку прямо в движении. Пальцы смыкаются на запястье, хватка жёсткая, и кость хрустит под давлением. Он орёт — громко, пронзительно. Я выкручиваю сустав и сразу же бью коленом в грудь. Удар выходит глухим и тяжёлым. Он падает, захлёбываясь кашлем, а тёмные капли крови падают на асфальт.

— Чёрт! Он не человек! — орёт кто-то.

— Ошибаешься, — бросаю я. — Именно человек.

Первый снова поднимается, и в его глазах — злость, а боль уже не останавливает.

Он бросается на меня, клинок идёт вверх. Я перехватываю его предплечье, разворачиваюсь и вбиваю лезвие ему под рёбра — не глубоко, но точно. Металл входит с влажным сопротивлением. Кровь сразу же пропитывает его куртку, тёплая, густая.

Он вскрикивает и валится на колени.

Слева — движение.

Аксейд.

Один из харданцев пытается прорваться между нами. Он делает шаг — и замирает. Аксейд уже там. Меч идёт короткой, почти незаметной дугой. Лезвие входит под ключицу, скользит вниз, разрезая мышцы, вскрывая горло сбоку. Кровь вырывается фонтаном, горячей волной заливая камни.

— Поздно, — говорит Аксейд тихо.

Тело падает тяжело, дёргаясь, пальцы ещё пару секунд царапают землю, прежде чем замирают.

В здании — Демарис.

Смещаюсь ближе к фасаду и поднимаю взгляд. Окно второго этажа выбито наполовину, острые края стекла торчат внутрь. Изнутри — движение. Тени. Короткие, рваные.

Я вижу, как один из харданцев делает шаг назад, затем разворачивается, рассчитывая успеть уйти.

Демарис появляется в проёме не сразу. Он не спешит входить, остаётся на границе света и тени, наблюдая. Он ждёт. Даёт противнику поверить, что пространство всё ещё принадлежит ему, что у него есть несколько секунд, чтобы уйти.

Потом делает один шаг.

Клинок входит снизу, почти без замаха. Я вижу, как тело дёргается, как пальцы судорожно цепляются за воздух, как ноги подгибаются раньше, чем человек осознаёт, что всё кончено.

Второй удар — короткий. Контрольный. Не из ярости — из привычки.

Демарис придерживает его за плечо, не давая упасть сразу. На секунду. Ровно столько, чтобы убедиться.

Потом отпускает.

Тело падает вглубь помещения. Глухо. Без крика.

Демарис вытирает клинок о куртку мёртвого и поднимает голову. Его взгляд находит меня через окно. Спокойный. Собранный. Без следов напряжения.

— Всё, — говорит он, и я вижу это по движению губ. — Внутри чисто.

Я отвожу взгляд первым, потому что знаю: если Демарис сказал «чисто», значит, там больше никто никогда не встанет.

Последний харданец пятится назад, глаза бегают, руки дрожат.

— Вы больные… — шепчет он.

Подхожу к нему медленно, и он спотыкается и падает на спину.

— Пожалуйста… — выдыхает он.

— Свидетели нам не нужны.

Меч входит точно, под грудную клетку. Кровь растекается под ним тёмным пятном, глаза стекленеют почти сразу.

Демарис выходит из тени, вытирая клинок о ткань.

— Чисто.

— Периметр? — спрашиваю.

— Держат, — отвечает Аксейд. — Никого больше нет.

— Уходим, — говорю.

Я не оглядываюсь на тела. В пустошах это бессмысленно. Люди Хардана убили бы нас всех и пошли дальше без сожалений и без памяти. Если бы мы оставили их живыми, они вернулись бы не одни, и тогда за ними пришёл бы весь Хардан.

Убрать их сейчас — значит дать городу ещё немного времени дышать.

Здесь это не жестокость. Это порядок.

Мы возвращаемся тем же путём, которым пришли. Лес снова закрывает нас тенью, ветви шуршат над головой, и шаги постепенно выравниваются после схватки.

— У нас всё чисто, — говорит Грей сразу.

Смотрю на город, на его пустые улицы и на следы чужой жадности, которые остались на камне и пыли. Кровь уже впитывается в землю, исчезая так же быстро, как исчезают те, кто её проливает.

— Идём дальше, — говорю я.

И мы углубляемся ещё глубже в мир, который давно перестал прощать.