— Но что тогда делать, Айлин? — её голос дрожит. — Он же… он же тебя уничтожит, если захочет. Такие, как он, берут и не отпускают.

— Я не знаю, — шепчу я. — Я правда не знаю, что делать.

Эйда осторожно убирает мои руки, берёт лицо в ладони, заставляет посмотреть на неё.

— Послушай меня, — говорит она твёрдо, несмотря на слёзы в глазах. — Ты должна уйти отсюда.

— Уйти… — повторяю глухо.

— Да, — она кивает. — Он не даст тебе жизни здесь, в Фьор. Не после этого. Посмотри, что он уже с тобой сделал.

— Куда я пойду? — голос пустой. — Там же пустоши. Я одна. Я не знаю, что там дальше.

— Есть другие города, — говорит она. — Есть места, где тебя никто не знает. Где ты сможешь начать сначала. Здесь оставаться — опасно. Очень опасно.

— Я не смогу дойти одна, — шепчу я. — Я не воин. Я не выживу.

Эйда притягивает меня к себе, гладит по волосам.

— Ты сильнее, чем думаешь, — говорит она тихо. — Но здесь ты точно погибнешь.

Она встаёт, наливает чай, ставит кружку передо мной, усаживается рядом, обнимает за плечи.

— Я справлюсь, — говорю я наконец. — Я что-нибудь придумаю.

Я вижу — она не верит, что всё обойдётся. Не верит, что я «что-нибудь придумаю». В её взгляде нет иллюзий, только опыт и усталое знание того, как заканчиваются такие истории. Но она не спорит сразу. Она молчит, подбирает слова, которые не сломают меня окончательно.

Потом снова берёт меня за руки.

— Айлин, — мягко произносит. — Я всё равно думаю, что тебе нужно уходить. В другой город.

Я вздрагиваю.

— Я понимаю, — продолжает она, — что это страшно. Что ты одна. Но если идти медленно, если прятаться, если не лезть на рожон… ты дойдёшь.

— Я не выживу там, — вырывается у меня, голос сбивается, дыхание срывается на выдохе, — там же пустоши.

— Ты думаешь, тогда было легче? — спрашивает она вдруг.

Я поднимаю на неё взгляд.

— Ты не помнишь, — продолжает она. — Ты была маленькая. А я помню.

Она откидывается на спинку стула и на мгновение возвращается в другое время — это видно по её взгляду, по тому, как лицо становится тише и тяжелее.

— Когда всё началось, — говорит она, — никто не понял сразу, сначала люди просто болели, обычная слабость, жар, ломота в теле, думали, простуда, сезон, ничего страшного.

Она сжимает пальцы.

— А потом началась лихорадка. Такая, что людей трясло до судорог. Кожа горела. Сознание путалось. Кто-то умирал за день. Кто-то мучился неделями. Медленно. Очень медленно.

Мне становится холодно.

— Люди теряли рассудок, — продолжает Эйда. — Бредили. Кричали. Некоторые просто вставали и уходили, потому что не понимали, где находятся. Их находили потом — или не находили вовсе.

Я сглатываю.

— Города закрывались, — говорит она, — больницы переполнялись, сначала все думали, что это временно, что переживут, перетерпят.

Она делает паузу — взгляд замирает, и я понимаю: она снова это видит.

— А потом началась другая болезнь, страх, люди запирались, другие ломали двери, горели кварталы, не от взрывов, от рук, от факелов, от поджогов. Власть пыталась удержать порядок, но когда еды и лекарств стало меньше, чем людей, началась война, и не одна.

Она сжимает пальцы.

— Города воевали сами с собой, соседи убивали соседей, появились отряды, банды, «защитники», которые защищали только своих, а потом всё рухнуло окончательно, связь, законы, любые правила.

Эйда смотрит на меня тяжело.

— Остались только те, кто выжил, и страх, — она смотрит на меня внимательно. — Мы тоже прятались, Айлин, все прятались, жили тише воды, ниже травы, не потому что были сильными, а потому что хотели жить.

Молчу, но внутри не тишина, слова остаются и начинают складываться в картины, слишком живые, слишком настоящие. Я вижу закрытые двери, слышу, как их выбивают, чувствую этот страх, липкий, удушающий, тот, от которого люди перестают быть людьми. Перед глазами вспыхивают огонь, крики, чужие лица, в которых уже нет ничего знакомого, только голое желание выжить любой ценой.

И становится ясно, насколько это было страшно, не рассказом, не словами, а тем, что можно почти почувствовать на себе, так, что внутри холодеет и сжимается всё сразу.

— После падения мира было хуже, чем сейчас, — говорит она мягче, — тогда вокруг были толпы, отчаявшиеся, озверевшие, сейчас пустоши другие, людей меньше, опасности есть, да, но если идти осторожно, если выбирать путь, ты сможешь.

— А если нет? — шепчу я.

— Если останешься здесь, — отвечает Эйда без колебаний, — он тебя сломает.

Она снова касается моего лица, осторожно, почти благоговейно.

— Посмотри на себя, — говорит она. — Он уже это начал. Такие, как Вальтер, не останавливаются. Никогда.

Слёзы снова подступают, но я уже не рыдаю. Во мне что-то сжимается и застывает.

— Я боюсь, — признаюсь я.

— Я знаю, — отвечает она. — Но страх — не причина оставаться там, где тебя уничтожат.

Она наливает мне ещё чая, пододвигает кружку ближе.