Свет за стеклом меняется, становится холоднее, глубже. В теплицах загораются лампы, и я продолжаю работать, пока вокруг не остаётся почти никого. Тишина здесь другая — не пугающая. Она не давит.

Иногда мысли всё равно возвращаются.

К родителям.

К тем, кто нашёл меня, когда мир уже начал рушиться. Я плохо помню то время — только обрывки, тепло рук, голоса. Они никогда не рассказывали, как именно меня нашли. Не хотели, чтобы я знала, через что пришлось пройти. Они просто были рядом. Всю жизнь.

Иногда мне хочется верить, что всё это закончится. Что Вальтер потеряет интерес. Что город снова станет просто городом, а не ловушкой. Что жизнь наладится.

Я цепляюсь за эту мысль до последнего.

Когда становится совсем темно, я наконец собираюсь. Закрываю теплицу, проверяю замки, задерживаюсь у двери на лишнюю секунду — провожу ладонью по косяку, запоминаю тишину, прощаюсь с местом, где мне было спокойно.

И всё-таки иду домой.

Шаг за шагом.

С надеждой, что сегодняшний вечер будет просто вечером.

Захожу домой и сразу иду на кухню. Руки дрожат, но я заставляю себя двигаться спокойно. Ставлю чайник, засыпаю травы, жду, пока вода закипит. Звук привычный, почти утешающий. Я сажусь за маленький столик, обхватываю кружку ладонями и делаю глоток.

Тепло.

На секунду — совсем короткую — внутри становится легче. Я даже позволяю себе слабую, осторожную улыбку.

Может быть, всё обойдётся.

Может быть, он отстанет, и это безумие не дойдёт до меня. Надежда тонкая, хрупкая, почти невесомая, но она всё ещё есть — держится где-то глубоко внутри и не даёт окончательно рухнуть. Я цепляюсь за неё, заставляю себя дышать ровно, убеждаю, что тишина вокруг — не затишье перед бурей.

И именно в этот момент я слышу шаги.

Не в доме.

Снаружи.

Звук слишком отчётливый, слишком реальный, чтобы быть воображением. Я замираю, прислушиваясь, и сердце сбивается с ритма, словно понимает раньше меня: что-то идёт не так.

Кружка выскальзывает из рук и глухо стукается о стол. Сердце проваливается куда-то вниз. Я резко встаю, почти не дыша, и хватаю со стола маленький нож. Тот самый. Кухонный. Ничего особенного — но другого у меня нет.

Я прячу его за спину.

Стою.

Секунда.

Другая.

Шаги исчезают.

Тишина становится плотной, давящей. Такой, что начинает звенеть в ушах. Я почти не дышу. Кажется, если вдохну глубже — он услышит.

И тогда дверь вздрагивает.

Удар.

Ещё один.

Дерево трещит, и в следующую секунду дверь распахивается так, что ударяется о стену. В дом входит Вальтер.

Воздух резко выбивает из груди — так, что я не успеваю вдохнуть. Грудную клетку сжимает, лёгкие пустеют, и на мгновение мне кажется, что я задохнусь. Всё внутри срывается в одну точку — страх, память, понимание, что он здесь. Сердце ударяет слишком сильно, слишком быстро, и этот звук гремит в ушах громче, чем хлопок двери.

Меня начинает трясти. Не снаружи — внутри. Колени слабеют, руки леденеют, но я всё ещё стою.

— Ну что, — говорит он лениво. — Скучала?

Он закрывает за собой дверь медленно, не сводя с меня глаз, и щелчок замка звучит слишком громко. Потом делает шаг ко мне — уверенно, неторопливо, с той хищной спокойной уверенностью, в которой нет ни капли сомнения. Он идёт так, как идут по своей территории, по месту, где всё подчиняется ему.

— Подойди сюда, — бросает он.

— Уходи, — вырывается у меня. — Уходи из моего дома.

— Я сказал — сюда иди.

Я делаю шаг назад.

И этого хватает.

Он оказывается рядом мгновенно.

Его рука сжимает моё запястье до боли, другая дёргает меня к себе так резко, что я едва не падаю. Я вскрикиваю, пытаюсь вырваться, бьюсь, но это бесполезно — он сильнее. Гораздо.

Ткань трещит.

Он рвёт одежду на мне грубо, без спешки, как что-то ненужное. Пуговицы летят в сторону, холодный воздух бьёт по коже. Я плачу, захлёбываюсь, царапаю его руки, но он только сильнее вжимает меня в себя.

Его дыхание обжигает шею.

Голос — рядом, низкий, грязный, уверенный.

— Хватит дёргаться, — говорит он тихо. — Сейчас ты поймёшь, кому ты принадлежишь.

Он усмехается.

— Ты сейчас станешь моей. Прямо здесь. И ты ничего не сможешь сделать.

Эти слова не звучат вслух — они вбиваются в голову, так, что от них не отступить и не закрыться. Это не обещание и не угроза, это окончательное решение, в котором для меня уже нет места.

Мир сжимается до предела, до расстояния между нами, до его пальцев, которые сжимают слишком сильно, до треска ткани, разрывающего тишину, до холодного и ясного понимания того, что дальше не будет ни выбора, ни выхода. Воздух застревает в груди, не даёт вдохнуть до конца, и с каждым движением становится только тяжелее.

Он тянет меня к себе, лишая опоры, лишая пространства, лишая даже попытки отступить, и я чувствую, как исчезает последняя граница, за которую ещё можно было удержаться.

И самое страшное не в его словах.

А в том, как он уверен, что имеет на это право.