Так проходит почти весь день.

Солнце поднимается, потом начинает клониться. Лес не меняется — только свет становится другим, длиннее, холоднее. Я устала. Очень. Но продолжаю идти, потому что останавливаться страшнее.

Ближе к вечеру я слышу шум, сначала принимаю его за ветер, но почти сразу понимаю, что это что-то другое, грубее, чужое, и когда всматриваюсь вглубь леса, между деревьями становятся видны люди — трое.

— Эй! — кричит один. — Ну что, нашлась?

У меня внутри всё обрывается.

— Стоять! — добавляет другой. — Мы тебя давно ищем.

— Вальтер тебя ждёт, — доносится до меня, и в голосе слышится довольство. — Очень ждёт.

Мир сужается до одной точки.

Я разворачиваюсь и бегу.

И в этот раз меня накрывает полностью.

Слёзы вырываются сами, горячие, неконтролируемые. Я задыхаюсь не только от бега — от ужаса, от отчаяния, от мысли, что всё было напрасно. Что побег ничего не изменил. Что он всё равно меня нашёл.

Всё зря.

Я бегу, не разбирая дороги, не видя, куда ставлю ноги. Ветки хлещут по лицу, царапают кожу, цепляются за волосы. Корни выскакивают из-под земли, я спотыкаюсь, едва удерживаюсь на ногах. Лёгкие горят, в груди режет, дыхание рвётся, превращается в хрип.

Это уже не бег — это паника. Животный страх. Желание просто исчезнуть, раствориться в этом лесу, лишь бы не услышать их ближе.

За спиной — крики.

Шаги, ломящие ветки.

Смех катится за мной, давит на спину, накрывает, как волна. Он не отстаёт — он рядом, он чувствуется кожей, дыханием, звуком шагов, которые становятся ближе.

Деревья редеют, тени обрываются резко, и за ними — открытое пространство. А там стоит здание. Низкое, тёмное, чужое. Не дом. Не городская постройка. Что-то старое, угловатое, похожее на базу или заброшенный пост.

Сзади раздаётся свист.

Сердце подпрыгивает к горлу.

Вылетаю из леса и почти падаю на открытую площадку, передо мной поднимается постройка — низкая, тёмная, глухая, заброшенная, с облезлым металлом и холодными, мёртвыми стенами, и сразу приходит чёткое понимание, что это не убежище, а ловушка, но я всё равно кидаюсь к двери, хватаюсь за ручку и дёргаю, снова и снова, чувствуя, как она ходит в руке, но дверь не поддаётся, оставаясь закрытой.

— Пожалуйста… — срывается у меня вслух. — Пожалуйста…

Бью по металлу ладонями, плечом, всем телом, не чувствуя боли. Только страх. Он заливает всё. Слёзы текут сами, дыхание рвётся, в голове одна мысль: не успела.

Шаги сзади уже не скрываются.

Их трое.

Они выходят из тени леса медленно, не торопясь. Уверенно. Как люди, которые точно знают, что добыча никуда не денется. Улыбки ленивые. Взгляды липкие, оценивающие.

— Ну всё, — тянет один. — Набегалась.

— Не вздумай снова рвануть, — говорит второй, делая шаг вперёд. — А то сначала сломаем. По очереди.

Он смеётся грубо, без стеснения, не отводя от меня глаз.

Смотрит медленно, оценивающе — так, что кожа начинает жечь. Взгляд скользит по мне, задерживается слишком долго, и в нём нет спешки. Только уверенность. И желание.

Как у людей, которые уже решили, что им позволено.

Чувствую это почти физически — этот липкий интерес, эту жадную, мерзкую сосредоточенность.

Не слова пугают сильнее всего.

А то, как он смотрит.

— А потом, — добавляет третий, — отведём тебя к Вальтеру. Целенькую. Почти.

У меня внутри что-то обрывается.

Не могу закричать.

Не могу вдохнуть нормально.

Тело каменеет, холод расползается от груди к плечам и дальше — к рукам. Пальцы постепенно теряют чувствительность, становятся чужими, непослушными. Сердце бьётся слишком быстро, слишком сильно, каждый удар отдаётся в рёбра и под горло, перехватывая дыхание. В ушах нарастает гул, вязкий, давящий, зрение теряет чёткость, края расплываются. Мир начинает сужаться, пространство перед глазами стягивается в узкий тоннель, и всё вокруг медленно схлопывается в одну точку.

Шок.

Паника.

Понимание, что выхода нет.

Рывком стаскиваю сумку с плеча и бросаю её на землю, руки трясутся так сильно, что я едва нащупываю внутри маленький ножик, дешёвый, кухонный, нелепый в своей простоте, но сейчас это единственное, что у меня есть.

Выпрямляюсь и держу его перед собой.

Лезвие дрожит вместе с моей рукой. Пальцы сводит судорогой, нож кажется слишком лёгким, почти игрушечным. Я чувствую, как по щекам текут слёзы, даже не пытаюсь их остановить — сил на это нет.

— Назад… — вырывается у меня хрипло. — Пожалуйста… не подходите…

Я знаю, что это не остановит их.

Знаю ещё до того, как звук моего голоса растворяется в воздухе.

Это не угроза.

Это просьба.

Руки трясутся всё сильнее, дыхание сбивается, грудь сжимает так, что становится больно. Это последняя граница. Последний кусок иллюзии, что у меня вообще есть защита.