Но я не позволяю себе думать. Перешагиваю порог сразу, почти бегом, не оглядываясь. И за спиной створки сходятся с глухим тяжёлым ударом — звук короткий, окончательный, отрезающий путь назад.

Снаружи темно.

Не городская темнота — без огней, без ориентиров. Мир сразу становится другим. Я бегу ещё какое-то время, пока ноги сами не замедляются, пока дыхание не начинает резать грудь. Потом сворачиваю в сторону, в кусты, и там, среди жёсткой травы и колючих веток, сажусь, прижимая к себе сумку.

Я сижу, сжавшись, почти не двигаясь. Слушаю ночь. Каждый шорох кажется шагом. Каждое движение ветра — дыханием за спиной. Я не знаю, ищет ли он меня. Я не знаю, вышел ли он за ворота. Я знаю только одно: если я сейчас поднимусь и пойду дальше — меня могут увидеть.

Когда становится совсем холодно, я достаю из сумки чистую рубашку и меняю её, стараясь не шуметь. Порванную комкаю и засовываю обратно. Пью немного воды — маленькими глотками. Жду.

Небо светлеет медленно, неохотно. Когда появляется первый серый свет, я понимаю, что дожила до утра.

Я встаю и иду дальше.

Сначала через заросли — это не лес, но уже и не город: кусты цепляются за одежду, низкие деревья переплетаются ветвями, трава поднимается выше колен и режет кожу сырой прохладой. Я двигаюсь осторожно, почти на корточках, контролируя каждый шаг, чтобы не сломать ветку и не выдать себя лишним звуком. Любой шорох заставляет меня замирать — я приседаю, задерживаю дыхание, вслушиваюсь в густую, вязкую тишину, которая давит на уши. Сердце колотится слишком громко, и я боюсь, что его тоже можно услышать. Когда вокруг снова становится тихо, когда ни один лист не шелохнётся, я медленно поднимаюсь и иду дальше — так медленно и тихо, что постепенно сама становлюсь частью этой земли, её тенью, её дыханием.

Я одна.

Я не воин.

И я боюсь всего.

Когда заросли заканчиваются, мир открывается резко.

Пустоши.

Разрушенный город стоит передо мной мёртвым телом — обугленным, распахнутым, без дыхания. Обгоревшие дома тянутся вдоль улиц чёрными коробками, крыши провалены, окна пустые, без стёкол, без жизни. Асфальт скрыт под обломками, перекрученным металлом, осыпавшимся кирпичом. Машины стоят искорёженные, сплющенные, металл смят так, словно по нему прошёлся гигантский пресс.

По коже пробегает дрожь. Я останавливаюсь и всматриваюсь в эту тишину, слишком плотную, слишком тяжёлую. Пытаюсь представить, что здесь происходило — как люди бежали, спотыкались, кричали; как цеплялись друг за друга; как кто-то падал и уже не поднимался. Как боль заполняла улицы быстрее, чем огонь. Как в один момент всё, что казалось прочным и привычным, просто перестало существовать. Мир здесь не разрушился — он оборвался.

Слова Эйды всплывают в голове. Лихорадка. Падение. Выживание.

Я иду по узким улицам, выбирая тень. Прячусь за машинами, за стенами, за любым укрытием. Я не понимаю, почему здесь всё так разрушено, но чувствую — это место не любит людей. Оно их пережило.

К вечеру нахожу узкий переулок, почти щель между стенами. Забираюсь туда, прижимаюсь к холодному бетону. Достаю еду, ем немного, запивая водой. Сумка почти пустая, но мне хватает.

Я сворачиваюсь в комок.

Сон приходит не потому, что я хочу спать.

Он приходит потому, что тело больше не может.

Глаза закрываются сами. Мысли расползаются. Я ещё слышу пустоши — далёкие, глухие, — а потом проваливаюсь в темноту, сжав колени и прижимая сумку к груди, как единственное, что у меня осталось.

Просыпаюсь резко, от внутреннего толчка, и несколько секунд лежу, не понимая, где нахожусь. Потом память возвращается сразу — пустоши, ночь, бегство накрывают тяжёлой волной. Тело ломит, мышцы тянет после сна на холодной земле, во рту сухо, язык прилипает к нёбу.

Приподнимаюсь, сажусь и внимательно оглядываюсь по сторонам, стараясь уловить хоть малейший звук. Вокруг ничего не движется. Воздух стоит неподвижно. Тишина плотная, давящая, настоящая — та, в которой слишком хорошо слышно собственное дыхание.

Я поднимаюсь и иду дальше.

Разрушенный город тянется ещё какое-то время. Я иду осторожно, выбирая узкие проходы, обходя открытые места, стараясь не выходить на широкие улицы. Каждый дом кажется чужим, мёртвым. Я ловлю себя на том, что всё время жду движения — силуэта в окне, шага за спиной. Но город молчит.

Постепенно здания редеют.

Камень сменяется землёй. Обломки — корнями. Я выхожу к лесу.

Он начинается резко, почти стеной. Тёмный, плотный, незнакомый. Я останавливаюсь и смотрю по сторонам. У меня нет карты. Нет указателей. Я не знаю, где другой город. Не знаю, в какую сторону идти правильно.

И понимаю: по развалинам идти опаснее. Там я видна. Там легко загнать в угол. В лесу хотя бы можно спрятаться.

Я делаю шаг вперёд.

Потом ещё один.

Лес принимает меня сразу — тенью, сыростью, запахом земли. Я иду медленно, внимательно, стараясь не шуметь. Ветви цепляются за одежду, под ногами хрустит сухая листва. Каждый звук заставляет вздрагивать. Я останавливаюсь часто. Слушаю. Когда вокруг снова тихо — иду дальше.