— Я никогда ничего не забываю, — отвечаю спокойно.

Демарис, как всегда, нагло ухмыляется — для него всё это игра. Я разворачиваюсь и выхожу из столовой.

За дверью шум резко становится тише. Я делаю шаг — и почти сразу сталкиваюсь с ней.

— Ой, прости, — говорит Луна, отступая.

— Ничего страшного, — отвечаю я.

Она останавливается, смотрит на меня чуть дольше, чем нужно. Я тоже смотрю. И сразу понимаю — что-то не так.

— Не скучно тебе теперь одной в домике? — спрашиваю я, как бы между делом.

Луна улыбается, но улыбка выходит натянутой.

— Очень, — говорит она. — Как Кайра ушла… даже чай пить не с кем.

У неё сбивается дыхание, сердце ускоряется, голос становится чуть выше, чем должен. Это не тревога за прошлое, это страх настоящего.

— Почему ты волнуешься? — спрашиваю я прямо.

— Я не волнуюсь, — отвечает она слишком быстро.

— Когда ты в последний раз видела Кайру? — спрашиваю я, и взгляд проходит по ней медленно и внимательно, фиксируя, как она едва заметно вздрагивает.

— Я… — начинает она и запинается. — Я видела её спящей. Крейден просил меня присмотреть за ней.

Я молчу и слушаю, и её тело говорит громче слов.

— А когда она очнулась, — продолжаю я, — ты тоже была там?

— Нет, — отвечает она.

И это звучит неправдой, не словами, а тем, как она говорит, ритм сбивается, пауза выходит чуть длиннее, чем должна. Сердце у неё ускоряется, это видно по тому, как чаще поднимается грудь, дыхание становится поверхностным, плечи уходят в напряжение. Она пытается держаться, но тело выдаёт раньше, чем успевает это остановить.

Я делаю шаг ближе, и этого достаточно, чтобы в ней что-то сдвинулось ещё сильнее. Напряжение проходит по ней резче, взгляд на долю секунды теряет устойчивость, и она тут же собирается обратно, но уже не так чисто. Я чувствую, как расстояние работает против неё, как мой взгляд давит сильнее, чем слова.

— Луна, — говорю. — Ты врёшь мне.

— Я не вру, — говорит она, но голос дрожит.

— Ты прекрасно знаешь, — продолжаю я, — что я чувствую всё. Так что говори правду сейчас. Если не хочешь разговаривать с Крейденом.

Этого хватает. Луна ломается быстрее, чем пытается удержаться, слёзы подступают резко, почти мгновенно, и она закрывает лицо ладонями, словно пытается спрятаться.

— Я не хотела… — выдыхает она. — Но Кайра попросила меня. Она хотела сбежать. Я не могла ей отказать.

Она всхлипывает, слова срываются.

— Она бы всё равно ушла. С моей помощью или без неё. Но так я хотя бы смогла дать ей еды… воды… Она была в таком состоянии… Она бы не выжила в пустошах.

— Почему? — спрашиваю я. — Почему она решила сбежать? Она тебе сказала?

— Она знала, что Крейден её не простит, — говорит она тихо. — Она боялась его реакции. Боялась посмотреть ему в глаза. Она слишком хорошо знает его. Он не прощает.

Наклоняю голову чуть вбок и смотрю через открытую дверь столовой, где Крейден сидит за столом, собранный и спокойный снаружи, после чего отворачиваюсь обратно к Луне.

— Ладно, — говорю я. — Иди в столовую.

Она смотрит на меня с испугом.

— Я… я не…

— Иди, — повторяю я ровно.

Луна кивает и быстро уходит, не оглядываясь.

Остаюсь на месте ещё на секунду, потом разворачиваюсь и иду дальше, а память не отпускает.

Я видел его тогда — не таким, каким его видят в городе. Не лидером, не командиром, не человеком, который всегда держит всё под контролем. Я видел панику. Не истерику — Крейден на такое не способен, — а другую, глубокую, тихую, ту, что возникает, когда человек понимает: он теряет не просто бойца, не союзника и не женщину. Он теряет кого-то, кто уже пробрался слишком далеко внутрь.

Видел, как у него дрожали руки, как он переступал через собственные правила, как делал то, за что сам же годами презирал создателей Кордекса. Три ампулы. Три дозы. Мы все знали, что это значит. Мы читали отчёты после падения мира, знали, сколько детей погибло, сколько тел не выдержало, сколько жизней Кордекс не спас, а добил.

Крейден всегда говорил одно и то же: малые дозы, крайняя необходимость, никогда больше.

И он всё равно сделал это, потому что мысль о том, что она умирает, разрывала его изнутри.

Я пытался остановить его, сжимал запястье, говорил вслух то, что нельзя было не сказать. И всё равно — он выбрал её.

Если бы она тогда очнулась и осталась. Если бы не сбежала. Я думаю — да. В тот момент он бы её простил. Не сразу, не легко и не словами, но дал бы шанс. Потому что бывают мгновения, когда человек ясно видит: он мог потерять кого-то навсегда. И после этого правила меняются. Даже у таких, как Крейден. Даже у тех, кто не даёт вторых шансов.

И всё равно — он не дал ей умереть.

Это и был шанс. Единственный.