И именно в этот момент я слышу шаги — тихие, размеренные, не торопливые, чужие, и тело реагирует раньше, чем приходит осознание, напрягается мгновенно, собирается, готовое к тому, что будет дальше, ещё до того, как я успеваю повернуть голову.

— Ну здравствуй, — говорит он.

Мир сужается до одной фигуры.

Вальтер.

Слишком спокойный, не приветствие, а констатация, и я понимаю, что он знал, что я здесь буду, и знал, что этот момент будет принадлежать ему.

Он стоит чуть в стороне, не торопясь, и первое, что я замечаю — его плечи. Широкие, тяжёлые. Тело человека, который привык брать силой и никогда не встречал сопротивления, способного его остановить. Он двигается лениво, шаги размеренные, уверенные. Не спешит. Ему некуда торопиться.

Глаза холодные, ледяные, слишком внимательные, они не просто смотрят, а изучают, примеряются, выбирают. В этом взгляде есть желание, но под ним чувствуется что-то куда хуже, дикое, нестабильное, болезненное, как у зверя, который наслаждается моментом до укуса.

Я вскакиваю на ноги, руки сразу начинают дрожать, сердце бьётся так, что закладывает уши, и воздуха становится меньше.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, и голос предаёт меня, срывается раньше, чем я успеваю его удержать.

— Видел, как ты свернула к морю, — отвечает он. — Решил, что тебе не стоит быть здесь одной.

Он идёт ко мне.

Шаг.

Ещё один.

Понимаю, что не могу отступить. Ноги словно вросли в землю. Всё тело застывает, сжимается в одну точку страха. Я слышу море, ветер, собственное дыхание — и всё это не имеет значения. Он заполняет собой пространство полностью.

Он останавливается совсем близко и смотрит сверху вниз, медленно, не торопясь, и этот взгляд липкий, с желанием, в нём есть что-то резкое, почти бешеное, от чего внутри всё сжимается сильнее, чем от любого крика. Он смотрит так, словно уже решил, что со мной делать, и от этого становится по-настоящему страшно, без мыслей и без возможности держать себя ровно.

Рука срывается вперёд резко, без предупреждения, он хватает меня, и звук вырывается сам, я вскрикиваю и дёргаюсь, пытаясь вырваться.

— Отпусти меня! — вырывается у меня.

— Прекрасный день, — говорит он с тихим, растянутым смешком, смакуя каждую деталь, — ты одна, вокруг никого.

Его рука поднимается медленно, без спешки, и пальцы скользят по моему лицу, задерживаясь дольше, чем нужно. Это движение не резкое, но в нём есть что-то липкое, чужое, от чего внутри всё сжимается. Кожу будто обжигает, и меня передёргивает, резко, неконтролируемо.

Он не останавливается, взгляд остаётся на мне, тяжёлый, с тем самым желанием, от которого становится хуже, чем от боли. Пальцы спускаются ниже, к губам, и он надавливает, заставляя их приоткрыться.

Отвращение накрывает мгновенно, глухо, жёстко, поднимается изнутри так резко, что становится трудно дышать, и в этот момент единственное, что хочется — исчезнуть, вырваться, стереть с себя его прикосновение.

— Я давно тебя хотел, — добавляет он тихо.

— Убери руки от меня, — говорю я резко, почти срываясь на крик.

— Рот закрой, — произносит он спокойно. — И больше никогда так со мной не разговаривай.

Его пальцы стальным обручем смыкаются на моей челюсти. Резкая боль лишает воли, не позволяя ни отвернуться, ни спрятать взгляд. Он склоняется, накрывая мои губы своими — поцелуй обрушивается грубо и властно, не оставляя ни единого шанса на вдох.

Я бьюсь в его руках, отчаянно толкая в грудь, впиваюсь ногтями, пытаясь вырваться из этого капкана. Каждая мышца кричит в протесте, тело рвется прочь, но он непоколебим — пугающе, безнадежно сильнее. Хватка лишь ожесточается; он притирает меня к себе, выбивая из легких остатки воздуха. Его ладони жадно, с пугающим хозяйским бесстыдством скользят по моему телу, словно я больше не человек, а лишь вещь, лишенная права голоса. Мир схлопывается в одну точку, в которой остаются только его тяжесть, едкий запах и ледяной, липкий ужас внутри.

И вдруг что-то ломается.

Не снаружи — во мне.

Паника отступает на короткий, острый миг, страх никуда не уходит, но уступает место чистому, отчаянному инстинкту. Мысли обрываются, остаётся только действие. Я впиваюсь зубами, резко и сильно, вкладывая в это всё, что есть.

Он дёргается и отшатывается на полшага, резко выдыхая.

— Ах ты дрянь, — вырывается у него.

Кулак врезается в скулу с такой силой, что мир рвётся. Щёлкает челюсть, вспышка боли ослепляет, голову резко швыряет в сторону — шею прошивает резким рывком, на долю секунды я теряю ощущение собственного тела.

Я не успеваю ни вдохнуть, ни выставить руки. Ноги подкашиваются, и я падаю на землю, ударяясь плечом и щекой о жёсткий камень.

В ушах стоит глухой звон. Во рту мгновенно разливается металлический вкус крови. Зубы ноют, челюсть пульсирует — боль распирает её изнутри, давит, рвёт, не даёт сжать зубы до конца.