Я вижу её лицо.

Её губы дрожат, дыхание рвётся, грудь поднимается слишком быстро. Слёзы уже текут по щекам, не от боли — от чистого, первичного ужаса. Она пытается удержать себя, не упасть, пятится шаг за шагом, но земля под ногами предательски неровная. Она оглядывается на меня, и в её взгляде одновременно просьба и паника, как если бы я могла одним движением всё это остановить.

Бросаюсь к ней, не думая о том, сколько их и что будет дальше.

— Вот она, — раздаётся чей-то голос. — Хватайте её.

Мирая поворачивает голову ко мне, и я кричу:

— Беги!

Она делает шаг. Только один.

Чья-то рука вцепляется в её плечо, резко дёргает назад. Она вскрикивает, пытается вырваться, её пальцы хватают воздух, она пытается удержаться за что-то невидимое. Её держат за талию, за руки, и она бьётся, как может, зовёт меня, зовёт брата.

— Кайра! — её голос срывается. — Ариан! Ариан, помоги!

Имя брата вылетает из неё отчаянным криком, в котором больше надежды, чем веры. Она знает, что он в лесу, но всё равно зовёт, потому что страх сильнее разума.

Я почти рядом, но меня хватают с двух сторон. Пальцы впиваются в плечи, сжимают запястья, выворачивают руки. Я рвусь, бьюсь, царапаюсь, не чувствуя боли, не слыша собственного дыхания.

— Не трогайте её! — кричу я, и голос срывается так, что в груди что-то рвётся. — Пожалуйста, не трогайте!

Один из мужчин смотрит на Мираю с холодным раздражением, как на лишнюю деталь, как на помеху в выполнении задачи.

— Свидетелей не оставляем.

Я вижу, как он вытаскивает клинок. Солнечный свет скользит по лезвию, и это движение кажется невыносимо медленным, растянутым, как кошмар, из которого невозможно проснуться.

Мирая смотрит на меня.

В её глазах слёзы — не тихие, не сдержанные, а отчаянные. Она дышит прерывисто, губы дрожат, и я вижу, как она пытается что-то сказать, но голос застревает в горле. В её взгляде страх — чистый, обнажённый. И надежда. Она верит, что я что-то сделаю. Что я успею. Что всё ещё можно остановить.

Рвусь из чужих рук так сильно, что мышцы сводит судорогой. Плечи горят от боли, запястья выламывают, но я не чувствую этого — я чувствую только её взгляд.

— Нет… — хриплю я, задыхаясь. — Не надо…

Клинок входит.

Звук короткий. Глухой.

Её тело резко дёргается, как от сильного толчка. На лице сначала появляется недоумение — искреннее, почти детское, она не понимает, что произошло. Она моргает. Смотрит вниз. Потом на меня.

И приходит боль.

Её губы приоткрываются, дыхание обрывается, и из груди вырывается слабый, сорванный звук — не крик, не слово, а что-то между. Её пальцы сжимают воздух, она всё ещё пытается дотянуться до меня.

Она падает на траву тяжело, неловко, её просто выронили. Светлые волосы рассыпаются по земле, цепляются за травинки. Руки лежат рядом, ладони раскрыты. Глаза остаются открытыми.

Она смотрит в небо.

Светлое. Спокойное. Безучастное.

Я кричу так, что звук разрывает меня изнутри, но я не слышу его. Я рвусь к ней, захлёбываюсь в панике, пытаюсь выскользнуть, добраться, закрыть её собой, вернуть, удержать, сделать хоть что-нибудь.

— Мирая! — имя ломается в горле.

Её грудь больше не поднимается.

Тонкая тёмная линия расползается по ткани её рубашки, медленно, неотвратимо.

Кто-то ударяет меня по голове.

Удар.

Мир вспыхивает белым.

Я падаю в темноту, но перед тем, как всё гаснет, я успеваю увидеть её ещё раз — маленькое тело на траве, волосы, раскинутые по земле, глаза, которые больше не моргают.

Это моя вина.

Я принесла беду в их тихий лес.

Я разрушила ещё один дом.

Я не спасла её.

И темнота накрывает.

Глава 5

Сознание возвращается медленно, вязко, как если бы я поднималась сквозь густую воду, в которой трудно сделать вдох. Сначала приходят обрывки звуков — надломленный крик, в котором я узнаю своё имя, отчаянный, полный паники. Он звучит не снаружи, а внутри меня, застрявший в памяти, повторяющийся снова и снова. Я вижу перед глазами светлые волосы, рассыпанные по траве, дрожащие губы, влажные от слёз глаза, которые смотрели на меня так, словно я могла остановить происходящее одним движением. Я пытаюсь зацепиться за эту картину, изменить её, заставить всё пойти иначе, но память упрямо возвращает одно и то же — клинок, резкое движение, её тело, которое оседает на землю.

Я дышу тяжело, не сразу понимая, где нахожусь. В голове глухо стучит — ощущение, что кто-то бьёт изнутри. Мысли путаются, не складываются в последовательность. Первая ясная мысль — это сон. Удар по голове. Боль. Туман. Всё остальное — плод воспалённого сознания. Сейчас я открою глаза, и будет утро, или вечер, или любой другой спокойный момент, в котором Мирая будет жива. Она будет смеяться, возмущаться, что я неправильно держу ткань, или шутить про брата. Ариан будет где-то рядом, и лес снова будет тихим.