Он не повышает голос. Не угрожает криком. Он просто констатирует.

И от этого становится страшнее.

В его словах нет «если».

Только «когда».

Резко он отпускает меня. Голова падает назад, затылок отзывается новой волной боли. Я втягиваю воздух, стараясь не показать, насколько дрожат руки.

Он выпрямляется, отступает на шаг.

— У тебя есть время, — произносит он уже громче, чтобы слышали и остальные. — Пока мы не дошли до Кельта. Можешь рассказать всё без боли.

Он разворачивается так, как человек, который не сомневается в своём результате, для которого этот разговор уже не вопрос, а просто этап.

И спокойно отходит от меня.

Я остаюсь на земле, но поднимаю голову и смотрю на них — на него, на тех, кто стоит за его спиной, на лица, которые не выражают ни сомнения, ни сожаления. Они переговариваются между собой, кто-то поправляет ремень на плече, кто-то смотрит на меня с ленивым интересом, как на задачу, которую осталось довести до конца. В их движениях нет спешки. В их позах нет напряжения. Всё уже сделано.

И именно это делает происходящее невыносимым.

Эти люди пришли в дом моей матери. Стояли перед ней. Смотрели ей в глаза. Задавали вопросы, на которые она не могла ответить, потому что ничего не знала. Ничего. Она прожила жизнь, спасая меня, вытаскивая из грязи, голода, страха, и в конце её убили за то, чего она даже не понимала.

Они убили её.

Убили человека, который не держал оружия, не строил планов, не касался власти. Женщину, которая просто хотела, чтобы я жила.

Смотрю на них и внутри поднимается ярость, не вспышкой, а медленным, тяжёлым огнём. Она разливается по груди, спускается в живот, сжимает кулаки. Мне хочется вцепиться в их лица, в их горло, заставить их почувствовать хоть часть той боли, которую они оставили за собой. Но я лежу на земле, связанная их присутствием, и единственное, что мне остаётся, — это смотреть.

Он сказал: Кельт.

Это слово не просто название. Это образ. Край мира. Скалы, ветер, холод. Мало людей. Мало домов. Почти нет дорог. Город, который не растёт и не строит будущее, а просто существует, упрямо, замкнуто, отрезанно от остального мира. Туда уходили те, кто не хотел подчиняться, кто устал от борьбы за власть, кто не верил ни во что, кроме собственного выживания.

Теперь я понимаю, почему его глаза такие.

Этот холод — не поза. Это привычка. Это город, где тепло считается слабостью, где жалость — лишний груз, где жизнь человека стоит ровно столько, сколько пользы он приносит.

И если он говорит от имени Кельта с такой уверенностью, значит, он не просто один из них.

Он — тот, за кем идут.

Он — их лидер.

Смотрю на его спину, на прямую осанку, на спокойствие человека, который привык, что его слова не оспаривают, и понимаю, что в его голове всё уже решено. Он уверен, что я заговорю. Он уверен, что боль сделает своё дело. Он уверен, что в его городе я сломаюсь.

Зубы сжимаются до боли, напряжение сковывает шею и плечи.

Нет.

Я не скажу им ничего.

Ни слова.

Даже если это будет стоить мне каждой секунды.

Ко мне подходит другой мужчина — ниже ростом, уже в плечах, но в его движениях нет мягкости. Лицо жёсткое, губы поджаты, взгляд не ледяной, как у их лидера, но и в нём нет ни капли доброты. Он останавливается передо мной, смотрит сверху вниз и коротко бросает:

— Вставай.

Поднимаюсь медленно. Тело слушается с трудом, в затылке гудит, ноги подкашиваются, но я заставляю себя удержаться. Он делает шаг ближе.

— Руки.

Я протягиваю их вперёд.

Верёвка грубая, жёсткая. Он стягивает её крепко, без лишних слов, оставляя длинный конец у себя в руке. Узел затягивается на запястьях так, что кожа сразу начинает гореть. Он дёргает верёвку, проверяя.

— Пошла.

Толчок.

Группа начинает двигаться. Их лидер идёт впереди, не оглядываясь, и его спина остаётся прямой, спокойной. Меня ведут следом, как добычу, как трофей, который уже принадлежит им. Верёвка натягивается при каждом моём замедлении, и я чувствую себя не человеком, а грузом, который нужно довести до места назначения.

Кельт.

Выстраиваю в голове карту. Хардан был в центре. Справа от него — Фьор. Слева — Кельт. Впереди — Арея. Сзади — Нордар. Если они вышли из леса, значит, двигаются в сторону скал. Несколько дней пути. Два, может быть, три.

Лучше бы я туда не дошла.

Мы идём почти всё время через леса и поляны. Они избегают пустошей, не выводят нас к разрушенным городам, где могли бы встретиться другие люди или оставить следы. Лес глушит шаги, скрывает нас под ветвями. Иногда тропа становится узкой, иногда выходит на открытое место, где ветер гонит траву, но они всегда возвращаются под прикрытие деревьев.