Меня почти не кормят. В первый день кто-то бросает мне кусок сухого хлеба, который я едва могу проглотить. Воду дают редко, короткими глотками, как животному, которое нельзя убить, но и жалеть нет смысла. Верёвка трёт кожу, запястья ноют, пальцы иногда немеют.

Я иду, но внутри меня — туман.

Мысли постоянно возвращаются к поляне.

К её крику.

К её глазам.

Я снова и снова вижу Мираю в тот момент, когда она пятится назад. Её губы дрожат. Она зовёт меня. Она зовёт брата. Временами мне кажется, что если я резко обернусь, то увижу её рядом, с тканью в руках, смеющуюся, живую.

Но я знаю правду.

Иногда слёзы всё-таки прорываются. Они катятся по щекам тихо, без звука. Я опускаю голову ниже, делаю вид, что спотыкаюсь, чтобы скрыть лицо. Я не позволю им увидеть, что они сделали со мной. Не дам им этого удовольствия.

Боль приходит волнами. Она не отпускает. Она давит грудь, сжимает горло, и временами мне кажется, что я согнусь пополам прямо на тропе. Но я держусь.

Ариан.

Эта мысль режет сильнее всего.

Я представляю, как он возвращается с охоты. Может быть, с добычей на плече. Может быть, довольный, готовый похвастаться, что поймал что-то достойное. Он выходит на поляну.

И видит её.

На траве.

Светлые волосы раскинуты. Глаза открыты.

Представляю его лицо в тот момент, и внутри всё сжимается так, что становится трудно идти.

Он найдёт её тело.

Он поймёт, что это из-за меня.

Ненавижу себя так же сильно, как он, скорее всего, будет меня ненавидеть. Мирая была слишком молодой. Слишком светлой для этого мира. Она не заслуживала такой смерти. Не заслуживала даже быть частью этой истории.

Мы останавливаемся на ночь несколько раз. Они разводят костёр, ставят меня чуть в стороне, верёвку не снимают. Я сижу на земле, спиной к дереву, и смотрю в огонь, не чувствуя тепла. Всё внутри меня остаётся холодным.

Несколько раз ко мне подходит их лидер. Он приседает рядом, смотрит на меня сверху вниз и спрашивает, не передумала ли я. Не решила ли заговорить.

Я молчу.

Иногда просто качаю головой.

Он улыбается — той же холодной, спокойной улыбкой — и уходит, уверенный, что время работает на него.

А я сижу в темноте и думаю только о двух лицах.

О Мирае.

И о том, что я больше никого не приведу к воротам Ареи.

Мы продолжаем идти.

Со мной никто не разговаривает. Никто не бросает шуток, не угрожает впустую, не пытается выбить из меня слова по дороге. Они просто идут. Верёвка в чужой руке то ослабевает, то резко дёргается, если я замедляюсь. Всё остальное — тишина.

Эта тишина не спокойная. В ней нет передышки. Она густая, тяжёлая, и в ней чувствуется ожидание. Не сейчас. Позже. Когда дойдём. Когда стены будут за спиной. Когда бежать станет некуда.

Проходит больше двух дней. Я теряю счёт времени, но тело помнит — ноги болят иначе, кожа на запястьях стёрта глубже, губы пересохли сильнее. Солнце поднимается и опускается, ночи становятся холоднее, ветер жёстче.

На третий день я замечаю их.

Сначала — тени на горизонте. Неровные, тёмные линии. Потом — силуэты скал. Они вырастают из земли, как изломанные зубы, острые, угловатые, серые. Чем ближе мы подходим, тем больше их становится. Скалы окружают это место кольцом, будто природа сама решила отгородить его от остального мира.

Кельт.

Я слышала о нём раньше, но слухи никогда не передают запаха, цвета, ощущения.

Ветер здесь сильнее. Он бьёт в лицо, несёт холод даже днём. Земля становится каменистой, сухой. Деревьев почти нет — только редкие, искривлённые стволы, которые держатся из последних сил.

Когда мы подходим ближе, я вижу дома.

Если это можно так назвать.

Низкие, грубо сколоченные строения из камня и дерева, будто их ставили не для жизни, а просто чтобы укрыться от ветра. Стены неровные, крыши прижаты камнями. Никаких украшений, никаких признаков роста или заботы. Несколько узких тропинок между постройками. Людей немного. Они выходят из этих домов, смотрят на нас молча, без любопытства, без удивления. Просто фиксируют факт — вернулись. С добычей.

Это не город.

Даже Хардан, со всей своей жестокостью, выглядел больше, живее. Там были улицы, были дома, была жизнь, пусть и тяжёлая. Его можно было назвать городом.

Кельт — это место, которое просто существует.

Сурово. Упрямо. Без надежды.

Мы поднимаемся выше по каменистой дороге, и я понимаю, что назад уже не будет ни леса, ни поляны, ни ручья. Только скалы, ветер и холод.

Меня ждут.

Я чувствую это.

Не обязательно пытки. Не обязательно сразу боль. Но ожидание. Давление. Ломка.

И странное спокойствие начинает расползаться внутри. После Мираи, после матери, после Крейдена, после Ариана во мне уже нет той паники, которая была раньше. Есть усталость. Глубокая, выжженная усталость.

Если они хотят сломать меня — пусть пробуют.

Мне больше не за что держаться, кроме одного решения.

Лидер Кельта замедляет шаг и останавливается, когда мы почти подходим к первым постройкам. Он разворачивается ко мне, его глаза по-прежнему холодные, спокойные.