Грудь сжимается так сильно, что на секунду темнеет в глазах. Внутри поднимается ярость — не крикливая, не истеричная, а холодная, густая, как расплавленный металл. Она течёт по венам, обжигает, выжигает остатки страха.

И этот ублюдок убил Мираю.

Не просто его люди.

Он.

Он пришёл в лес. Он посмотрел на неё. Он позволил клинку войти. Он смотрел, как она падает.

В голове вспыхивает её лицо — светлые волосы, дрожащие губы, взгляд, полный ужаса и веры, что я успею. И эта память разрывает меня изнутри так, что я едва удерживаю себя от того, чтобы броситься на него, даже зная, что это будет глупо и бессмысленно.

Мне хочется, чтобы он почувствовал всё это. Чтобы каждая секунда, которую я пережила, вернулась к нему сторицей. Чтобы его холод треснул. Чтобы в его глазах хотя бы на мгновение появилось то же отчаяние, которое он оставил во мне.

Но я не двигаюсь.

Поднимаю взгляд и удерживаю его на нём. Не опускаю. Не отвожу. Я хочу, чтобы он видел — я знаю.

— Кто ты такой? — мой голос звучит хрипло, но я заставляю его быть твёрдым.

Я на секунду сглатываю, чувствуя, как внутри поднимается огонь.

— Это вы убили мою мать?

Он смеётся.

Это короткий звук, низкий, почти ленивый, и в нём нет ни веселья, ни живости. Этот смех не греет и не колет — он режет. Он звучит так, как звучит металл, когда его проводят по камню.

Он чуть склоняет голову набок, рассматривая меня внимательнее.

— Умная девочка, — произносит он. — Быстро сложила всё в голове. Значит, не придётся тратить время на объяснения.

Его губы растягиваются в лёгкой улыбке, но глаза остаются пустыми, тяжёлыми, холодными.

— Думаю, ты и сама понимаешь, зачем мы тебя искали. И почему пришлось убрать твою мать.

Внутри меня что-то вспыхивает так резко, что на секунду становится трудно дышать. Этот ублюдок говорит о её смерти так, будто речь идёт о сломанной вещи, о досадной мелочи, о препятствии, которое пришлось устранить. В груди поднимается волна — боль, ярость, отвращение, ненависть, — всё сразу, без разделения, без порядка.

Мне хочется вцепиться ему в лицо. Разорвать. Заставить его захлебнуться собственным спокойствием.

Но я остаюсь неподвижной.

— Вы убили мою мать, — говорю я, и голос дрожит не от слабости, а от напряжения. — Из-за какого-то лекарства. Она понятия не имела, что вы от неё хотите. Не знала ни о каком лекарстве. И я тоже ничего не знаю.

Он наблюдает за мной внимательно, изучая каждую мышцу лица, каждую паузу между словами. Потом его губы снова изгибаются, и на этот раз в этом выражении появляется тень насмешки.

— Всё ты прекрасно знаешь, Кайра, — произносит он мягко, почти ласково. — И поверь мне, тебе лучше заговорить добровольно. Иначе будет больно. Очень.

Он делает шаг ближе, и я чувствую запах кожи, металла, пота.

— Ты всё равно расскажешь нам всё, — произносит он ровно, без эмоций. — Тем более Слэг уже давно растрепал лишнее. Благодаря ему мы и узнали о Кордексе.

Имя бьёт по мне внезапно.

Слэг.

Скользкий, липкий, всегда с этим мерзким прищуром. Правая рука Эрдана. Я не удивлена. Ни на секунду. Такой человек продаст всё — страх, тайны, жизни — если это даст ему шанс выжить или выслужиться.

Значит, они знают о Кордексе.

Но если бы знали всё, они бы не гнались за мной так отчаянно.

Если бы знали, где он сейчас, если бы знали про Арею, про Крейдена… они бы уже были там.

Я не предам Крейдена. Мне уже нечего терять. Мать мертва. Мирая мертва. Моё прошлое сожжено. Единственное, что у меня осталось, — это выбор не привести этих людей к его воротам.

Поднимаю взгляд снова, удерживая его холод в холоде собственного решения.

— Тогда почему, — спрашиваю я твёрдо, — Слэг не сказал тебе, где искать это лекарство?

Он смотрит на меня ещё секунду, и в его лице нет ни раздражения, ни вспышки. Только терпение человека, который уверен в результате.

— Он сказал, но этого недостаточно, — произносит он. — Главное, что мы знаем о лекарстве и где оно. А подробности я жду от тебя.

Внутри меня поднимается ярость, горькая, горячая, живая.

— Ты от меня ничего не дождёшься, — шиплю я, чувствуя вкус крови на губах. — Я тебе ничего не скажу.

Он не кричит. Не бьёт.

Он просто делает шаг ко мне.

И в следующую секунду его рука резко хватает меня за лицо. Пальцы впиваются в скулы, жёстко, без колебаний. Он сжимает так, что челюсть начинает ломить. Мне приходится поднять голову — не по своей воле, а потому что он заставляет.

Он наклоняется ниже, его лицо оказывается совсем близко. Я вижу каждую тень под глазами, каждую линию на коже.

И его взгляд.

Холодный.

Безжалостный.

В этих глазах нет злобы, нет вспышки гнева. Только уверенность в том, что он сломает меня. Рано или поздно.

— Поверь мне, — говорит он тихо, и от этой тишины внутри холодеет, — когда мы придём в Кельт, ты расскажешь мне всё.

Его пальцы сжимают сильнее.

— Иначе ты будешь страдать каждую чёртову секунду, пока молчишь.