Орчанки теперь стреляли из арбалетов каждый день. У многих получалось хорошо, они попадали в мишень с десяти-пятнадцати шагов, спорили, чей болт ближе к центру, смеялись, хлопали друг друга по плечам.

Я же стреляла, когда все расходились.

Вставала у стены, взводила арбалет, прицеливалась. Болт за болтом, пока руки не начинали дрожать. Потом откладывала оружие и доставала ножи.

Улгар научил меня бросать иначе, не так, как учил отец. Более резко, с поворотом корпуса, вкладывая в бросок силу всего тела. Я отрабатывала снова и снова, пока ножи не начинали ложиться в цель совсем ровно.

Иногда он приходил сам. Тогда мы работали и с шестом. Я училась уворачиваться, падать, вставать, держать удар. И мое восхищение и моя любовь к нему разгорались все ярче.

Я чувствовала, что становлюсь сильнее. Не только телом, но и духом.

И всё равно где-то глубоко сидела странная неуверенность.

Я не была здесь своей. А может, никогда и не стану. Может, орки всегда так и будут смотреть на меня как на чужачку — вежливо, но отстранённо.

Я старалась не думать об этом. Но не получалось выгнать эти мысли из головы.

Всё изменилось в один из вечеров.

Мы с Улгаром заканчивали тренировку. Я уже устала, руки дрожали, одежда пропиталась потом. Он стоял напротив, держа шест, и кивком показывал, чтобы я повторила выпад.

Я вздохнула, собралась и вдруг краем глаза заметила движение.

У стены, в тени навеса, кто-то стоял.

Я повернула голову и увидела Айлин.

Она смотрела на нас. Не пряталась, но и не подходила. Просто стояла, скрестив руки на груди, и жадно следила за каждым нашим движением. Будто хотела оказаться на моём месте, но не решалась.

— Кира, — позвал Улгар, и я вздрогнула, отворачиваясь.

— Извини, — пробормотала я. — Я отвлеклась.

Он проследил за моим взглядом, но Айлин уже исчезла.

На следующий день я тренировалась одна.

Улгар уехал с отрядом проверять дальние башни. Обещал вернуться к вечеру. Я привычно занималась во дворе, прицеливалась, бросала, поправляла хватку.

Солнце уже клонилось к закату, когда я услышала чьи-то осторожные шаги.

Обернулась, ожидая увидеть кого-то из орков, но это была Айлин.

Она несла глиняный кувшин, обёрнутый мокрой тряпицей, чтобы вода оставалась холодной. Подошла, поставила его на край бочки и кивнула.

— Пить хочешь? — спросила она, отводя взгляд.

Я опустила нож, вытерла лоб тыльной стороной ладони.

— Да, спасибо, — ответила я, чувствуя, как внутри поднимается удивление.

Айлин быстро налила воду в кружку, коорую тоже принесла с собой и протянула мне. Я благодарно кивнула и сделала глоток, потом ещё. Вода была приятно холодной и особенно вкусной для моего пересохшего горла.

— Тяжело? — небрежно спросила Айлин, кивнув на ножи, воткнутые в мишень.

— Немного, — призналась я. — Но я люблю. Это помогает… забыть о лишнем.

Она кивнула, снова помолчал, как-то странно замявшись. Потом спросила, глядя куда-то в сторону:

— А сложно научиться? С посохом, я имею в виду. И с ножами.

Я удивилась.

— Не очень. Если есть желание и терпение.

Айлин замолчала. Я видела, как она мнёт край рубахи. Она явно хотела что-то сказать, но не решалась.

— Айлин, — позвала я тихо. — Ты что-то хотела?

Она подняла на меня глаза, тёмные, как у брата, но с другой искрой. Не серьезной, как у Улгара, а горячей, беспокойной.

— Научи меня, — выпалила она и тут же снова отвела взгляд. — Если тебе не сложно.

Я моргнула, не ожидая такой просьбы.

— Ты хочешь научиться метать ножи? Или с посохом?

— Всему, — с какой-то отчаянной жадностью ответила она без прежней колючести в голосе и взгляде. — Я хочу уметь так же, как ты. Бросать ножи. Защищаться. Чтобы не прятаться за спинами мужчин.

— Но я думала, все орчанки владеют оружием, — удивилась я, и наверно это прозвучало глупо, потому что Айлин вдруг горько усмехнулась.

— Не все, — ответила она. — Я, например, не умею. Брат… — она запнулась, поджав губы. — Улгар слишком берёг меня после смерти родителей. Боялся, что я упаду, поранюсь. А тётка говорила, что девочке это ни к чему. Что главное — найти хорошего мужа, который защитит.

Она замолчала, теребя край рубахи.

— И ты нашла, — сказала я тихо.

— Нашла, — согласилась Айлин. — Олач хороший, и я его люблю очень. Но… — она подняла на меня глаза, и в них горела затаенная печаль. — Я не хочу всю жизнь сидеть у костра и варить похлёбку, пока мужчины уходят на войну. Я хочу уметь защитить себя. И его, если понадобится. И… детей, если они будут.

В этот момент Айлин вдруг стала мне немного ближе. Я понимала ее.

— Я научу. Но я должна сказать Улгару, — добавила я, и Айлин тут же сникла.

— Он не разрешит, — сказала она глухо. — Он всегда запрещал мне, даже когда я выросла.

— Я попробую его переубедить, если для тебя это действительно важно.