И понеслось. Гости, сначала робко, а затем всё смелее, начали накладывать себе еду, передавать блюда, обсуждать вкус. Волынка снова заиграла, теперь уже как фон, создавая необычный, но бодрый аккомпанемент. Олдред организовал импровизированный конкурс по скоростному поеданию пирогов. Дети, уже не стесняясь, бегали между столами, показывая свои игрушки.

Я наблюдала за этим безумием, стоя рядом с Вэйрианом у стойки. Он смотрел на разворачивающийся спектакль с тихой, счастливой улыбкой.

– Ты видишь? – прошептал он. – Они оттаивают. Не все, конечно. Но посмотри на них.

Действительно, некоторые аристократы, сначала сидевшие, вытянувшись в струнку, теперь разговаривали с купцами, краснея от смеха и глинтвейна. Леди Исельта сидела, всё такая же бледная и недовольная, но даже она украдкой ковыряла вилкой в тарелке с уткой. Элиас, к моему удивлению, увлёкся разговором с батюшкой о «алхимии вкуса» и жестикулировал, расплёскивая сидр.

А потом случилось то, чего не ожидал никто. Графиня Аурелия, откушав и выпив, поднялась. Все снова затихли. Она подошла к Пряничному замку, долго смотрела на него, а потом… отломила одну из башенок. Хруст прозвучал на весь зал. Она медленно съела её, выдержала паузу и изрекла:

– Сахарная глазурь переварена. Но общая концепция… забавна. Я одобряю.

И, повернувшись к залу, громко, так, чтобы все слышали, сказала:

– А теперь, я полагаю, пора перейти к танцам. Барнаби! Что-нибудь, подо что можно двигать костями, не боясь вывихнуть лодыжку о собственное высокомерие!

Волынщик, осмелев, заиграл простую, весёлую народную мелодию. И первыми на импровизированную «танцплощадку» вышли Олдред и… графиня Аурелия. Да, эта грозная старуха отбросила трость и пошла в пляс с таким азартом и грацией, что все ахнули. Это стало капитуляцией. Хаос победил.

Глава 21 От бархата до веника

Зал превратился в ослепительный, сбивающий с ног вихрь. Аристократы, купцы, мои родные — все смешались в одном диком, радостном танце, словно гигантский котёл с самым весёлым в мире варевом. Даже Вэйриан, схватив меня за руку, закружил в вальсе, который моментально превратился в нечто среднее между придворным танцем и деревенской кадрилью. Мы смеялись до слёз, спотыкаясь о разбросанные стулья, и его золотые глаза светились таким безудержным, чистым счастьем, что у меня прямо сердце в груди замерло, будто пойманная бабочка.

В разгар этого безумного веселья я заметила кое-что. Беспредельник, устав от роли живого экспоната, подошёл к столу Исельты и начал с деловым видом обнюхивать её роскошную, отливающую лисой муфту. Та отшатнулась, будто от грозящей чумы, но мой козёл был настойчив, как сборщик налогов. И тут произошло чудо. Исельта, глядя в эти умные, глупые, наглые глаза животного, вдруг… улыбнулась. Словно против воли. Словно что-то внутри неё — каменная скорлупа, лёд на озере высокомерия — треснуло с тихим звоном. Она осторожно, будто протягивая руку к огню, почесала Беспредельника между рогами. Он благосклонно блеял, словно говоря: «Ну вот, совсем другое дело».

Я посмотрела на Вэйриана. Он видел то же самое. Я привстала на цыпочки и прошептала ему на ухо, чтобы перекрыть грохот волынки:

— Победа?

Он прижал меня к себе, и его губы коснулись моей щеки, когда он отвечал:

— Полный разгром. Разгром снобизма, условностей и одиночества.

Он отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза, и в его взгляде плясали искры, ярче любых свечей в зале:

— И знаешь что? Я влюблён. Не в принцессу из башни из слоновой кости. А в бурю, которая смела все стены вокруг меня. И я не хочу, чтобы эта буря когда-нибудь утихала.

И прямо посреди шумящего, пляшущего, жующего пряники зала, под дикие, дух захватывающие звуки волынки и всеобщий смех, под одобрительный, редкий как солнце в ноябре, взгляд его бабушки и под философское, знающее себе цену блеяние моего козла, лорд Вэйриан Стормхарт поцеловал меня. И это был не поцелуй приза, не поцелуй игры или удачного пари. Это был поцелуй начала. Начала чего-то нового, шумного, невероятно тёплого и абсолютно, совершенно нашего.

А вокруг бушевало пиршество, которое «Заблудший гусь» дал высшему свету. И, кажется, свет этот, хоть и слегка помятый, но сытый и очарованный, был не прочь заблудиться в нём снова.

Утро после исторического «чая» встретило меня не петушиным криком, а диким звоном в ушах от вчерашней волынки и сладкой, тёплой тяжестью в сердце — отголоском поцелуя Вэйриана. Я лежала, уставившись в потолок своей каморки, и мысленно перебирала вчерашние события, как драгоценные, странной огранки камни: гневно-бледное, как молоко, лицо Исельты, танцующую с мельником графиню Аурелию, пьяного аристократа, распевавшего народные песни и забывшего половину слов… и его губы на моих. Тепло разлилось по щекам снова.

Эйфорию нарушил топот ног по лестнице и визгливый крик Лоры:

— Ката! Ты ещё не видела?!

Сестра ворвалась в комнату, размахивая свежим, пахнущим типографской краской и сенсацией, «Городским листком».

— Смотри! Смотри!