Громкое, ритмичное пиканье боролось за мое внимание со звоном инструментов о лоток из нержавеющей стали. Я ненавидела запах антисептиков. Ненавидела несчастных пациентов. Ненавидела бесчувственную суету врачей и паническую беготню медсестер.

И, конечно же, я ненавидела то, что больницы кишмя кишели растерянными, злыми и страдающими от боли духами.

— Я надеялся, что наша первая вылазка за пределы твоего музея будет немного более гламурной, — пробормотал Дев.

— Спасение моей жизни — это довольно гламурно, — сказала я.

Больница представляла собой какофонию страданий и люминесцентного света. Духи то появлялись, то исчезали на периферии моего зрения, их неразборчивые голоса толпились вокруг меня. Это сводило с ума. Я попыталась сосредоточиться на враче в бирюзовом хирургическом костюме и белом халате, стоявшем передо мной, но все его слова тонули в воплях мертвой женщины в двух футах слева от меня.

— Что? — переспросила я в третий раз. Я прищурилась от резкого света потолочных ламп, словно это могло помочь мне лучше слышать. Голова раскалывалась, рука пульсировала от боли, и меня покачивало от потери крови.

Врач повторил свой вопрос, на этот раз медленнее:

— Я сказал: «Как бы вы оценили свою боль по шкале от одного до десяти?»

— О, — сказала я. — Эм... на двоечку? Может, на троечку?

— Это безумный ответ, — сказал Дев у меня над ухом. — Ленни, он же не просит оценивать по шкале самой страшной боли, какую ты только можешь себе представить для кого-либо в мире. Он спрашивает, насколько сильно тебе больно прямо сейчас. Тебе больно на один аспирин? Или на что-то посильнее?

— Мне достаточно больно, чтобы хотеть обезболивания пореза перед тем, как вы наложите швы, — сказала я.

Врач кивнул, делая пометку в своем планшете. Медсестра рядом с ним ободряюще улыбнулась, но мое внимание уже ускользало. Призрак в старомодной военной форме наблюдал из угла палаты. Его окровавленная форма и перепачканные бинты чертовски отвлекали. Я мельком взглянула на него, а затем снова на врача, который задавал мне очередной вопрос.

— Что? — снова спросила я, и мой голос прозвучал резче, чем я планировала.

— Почему вы не можете сосредоточиться? Что-то не так? — спросил он.

Дев наклонился ко мне, сдвинув брови и опустив уголки губ.

— У тебя галлюцинации? Это может быть признаком серьезной кровопотери.

— Нет, — пробормотала я, прижимая здоровую руку к виску. — Я просто немного рассеяна.

Врач переглянулся с медсестрой, и я почти физически ощутила их осуждение. Но как я должна была сосредоточиться, когда комната буквально вибрировала от духовной активности? Это было похоже на пребывание в центре переполненной станции метро, только я одна была вынуждена терпеть этот хаос.

— Вы умудрились получить довольно глубокую рану. Думаю, наложим шесть швов, и можете идти, — сказал врач.

— Я не расслышала... — начала было я на автомате, но потом покачала головой. — Неважно. Швы. Поняла. — Призрак в военной форме шагнул ближе, и я повернулась к нему, больше не в силах его игнорировать. — Вам что-то нужно? — спросила я.

Ручка врача замерла на полпути к бумаге.

— Я спросил, делали ли вам недавно прививку от столбняка, — медленно произнес он, прищурившись. — С кем вы разговариваете?

Мой желудок скрутило, когда я осознала свою ошибку.

— Ни с кем, — быстро ответила я, выдавив смешок. — Извините, просто... видимо, помутнение от потери крови.

Он нахмурился, глядя на Дева.

— Меня немного беспокоит вопрос о ее выписке, если у нее галлюцинации. — Затем, обращаясь ко мне, он спросил: — Вы живете одна, верно? Некому за вами присмотреть?

Дев резко встал и положил руку мне на плечо.

— С ней все будет в порядке, — сказал он, обращаясь к врачу. — Просто залатайте ее, ладно? Я о ней позабочусь.

— Я не хочу тебя напрягать, Дев, — нахмурилась я. — У тебя работа, своя жизнь и...

— Либо я о тебе позабочусь, либо добрый доктор оставит тебя в больнице для стационарного наблюдения.

Я мгновенно пришла в себя от мысли о тюремном заключении в этом стерильном аду. — Я поеду домой с Девом.

Остаток визита прошел как в тумане из швов и бумажной волокиты. Как только мою руку зашили и туго забинтовали, Дев положил руку мне на поясницу и повел к своей машине. Я жадно глотала свежий осенний воздух, словно пила чистую воду в пустыне, чувствуя невероятное облегчение от того, что вырвалась из удушающего облака больничных страданий.

— Ты не вернешься в этот музей сегодня вечером, — сказал Дев, открывая для меня пассажирскую дверцу. — Доктор был прав.

— Со мной все будет в порядке, — настаивала я, хотя в моем голосе не хватало уверенности. — Мы просто сказали, что останемся вместе, чтобы он подумал, что я буду под присмотром, и не оставил меня на ночь.

— Тебе и правда нужен присмотр, — твердо сказал он. — Ты едешь ко мне. Ты не в том состоянии, чтобы оставаться одной.

Я хотела поспорить, но навалившаяся усталость сделала это невозможным. Я молча забралась в машину.