Кэрол уже несколько недель занимается ремонтом интерьера пекарни. Зелёные стены сначала стали розовыми, затем жёлтыми. Железные стулья сперва сменились тёмным деревом, а затем светлым. Витрины каким-то образом остались нетронутыми. Но если дать ей ещё неделю, то и они исчезнут. Мне всё равно: пусть даже здесь будут неоновые пивные вывески. Именно поэтому она отвечает за оформление, а не я. Моя работа – печь.

Она – мозги пекарни «Burke’s», а я – руки.

Кэрол переводит взгляд на панорамные окна пекарни. Уинстон, наш штатный художник, сидит на небольшом табурете на тротуаре, нанося последние штрихи на наше сезонное оформление окна. Это роспись с осенними листьями, пугалами, тыквами и яблоками. Я предложил ему добавить пирог, но он сказал, что не умеет рисовать пироги, так что пусть будут простые яблоки.

Кэрол тоскливо вздыхает.

— Я бы так не смогла.

— Конечно, ты бы не смогла. Поэтому мы и нанимаем Уинстона. Изображения выглядят отлично, — снова успокаиваю я её.

Я смотрю на телефон на стойке. Мне показалось, что я услышал звонок. Может, и нет.

— Он не работает, — Кэрол срывает картину с кексами со стены, кладёт её на пол и торопливо выходит на улицу.

Я следую за ней, оставляя дверь приоткрытой, чтобы услышать, если зазвонит телефон.

Поднимается ветерок. Я засовываю руки в карманы джинсов. В Коппер-Ран ещё далеко не так холодно, как ожидается в ближайшие месяцы. Начало сентября, и листья начали менять цвет с летнего на насыщенный каштановый и золотистый. Первый по-настоящему ветреный день, ветер сбивает листья у меня под ногами.

— Что думаешь? — спрашивает Уинстон с тротуара, взмахивая кистью и указывая на стеклянную витрину с росписью.

— Потрясающе, — говорю я. — Твоя лучшая работа на данный момент.

— Кэрол выглядит напряжённой.

— Она расстроена, что не так талантлива, как ты.

Уинстон хихикает.

— Каждый мечтает быть таким же талантливым, как я.

Я хлопаю его по спине, проходя мимо.

— Молодец, что не зазнался, приятель.

Он кивает мне в ответ.

Я иду за Кэрол через дорогу к городской площади. Она лезет в задний карман и достаёт пачку сигарет. Я поднимаю брови.

— Заткнись, Клиффорд. Завтра брошу.

Я поднимаю руки.

— Я ничего не сказал.

Кэрол щёлкает зажигалкой, вдыхает и выпускает дым через уголок рта в противоположную сторону.

— Я – псих, — стонет Кэрол.

Если бы люди были пирожными, Кэрол была бы канноли. Когда откусываешь кусочек от канноли – пусть даже она и выглядит идеальной – она трескается, и остаётся только липкая серединка. Кэрол всегда готова показать свою мягкую сторону.

Я вздыхаю, обнимая её за плечи.

— Ты не псих.

— У меня никогда ничего не получается как надо.

Кэрол всегда критикует себя, но в последнее время она стала слишком самокритичной. Мы все на взводе с тех пор, как этим летом умерла Бёрди Каделл, и каждый справляется с этим по-своему. Я перепекаю. Кэрол курит. По крайней мере, она делает это достаточно далеко от пекарни, чтобы запах её дыма не распространялся по всей лавке.

Она взмахивает рукой, оставляя за собой дымный след.

— Ты когда-нибудь чувствовал себя так? Как неудачник?

— Нет.

Она бросает на меня взгляд, и я улыбаюсь.

— Слушай, мы следим за тем, чтобы круассаны были пышными, а дверь открывалась ровно в шесть, — я хватаю её за плечо и пожимаю. — Если мы всё делаем правильно, то проблем не будет. Это всего лишь пекарня, Кэрол.

Она склоняет голову набок.

— Просто пекарня, — издевается она. — Ты такой врунишка.

Она права. Конечно, это не просто какая-то пекарня; это наша пекарня – та, в которую я с головой нырнул два года назад, и которая процветает больше, чем имеет на это право. Пекарня «Burke’s» – это одновременно и моё самое большое достижение, и одна из моих самых больших проблем. Я её обожаю.

— Картина с кексами—это не важно, понимаешь? У тебя всё отлично получается. Честно.

Кэрол слабо улыбается. Я притягиваю её к себе, чтобы обнять.

— Спасибо, — бормочет она.

— Ну, поехали.

Кэрол морщит нос.

— Ты мне не начальник.

Я выдавливаю из себя смех.

— Технически, я начальник.

— Иногда я тебя ненавижу.

— Не так сильно, как Эмили.

Она фыркает.

— Ты шутишь? Эмили тебя боготворит.

— А, точно, — я щелкаю пальцами. — Забыл, что всё наоборот. Моя дочь меня любит.

— Ты засранец, — шипит Кэрол сквозь невольную ухмылку и толкает меня в плечо.

— Когда-нибудь она станет нормальным подростком и прозреет.

— Не сглазь.

— Ну, может, она вырастет такой же никчёмной, как и её дорогая тетушка, — размышляет она, снова затягиваясь сигаретой. — О боже, какая же я никчёмная.

Я забираю окурок из её пальцев и тушу его в пепельнице на парковой урне.

— Я тебя ненавижу, — говорит она, прищурившись. — На этот раз я серьёзно.

— Уверен, что ненавидишь.