— Шелл…

Я зажмуриваюсь.

— Дай мне секунду.

— Давай не будем усложнять, — протягивает Аллен.

— Что происходит? — спрашивает папа.

— Пап, ничего страшного. Мы просто…

И тут Аллен объявляет.

— Мы развелись, — его слова отскакивают от стен и низкого потолка.

Его глаза расширяются, мои тоже. Думаю, он не ожидал, что это прозвучит так громко. А я не ожидала, что это прозвучит так бесцеремонно.

— Завтра меня здесь не будет, — продолжает он, поправляя лацканы. — Я уезжаю в аэропорт.

Я чувствую пульс на шее, руках и ногах. На ладони остаётся порез от шипа цветка.

— Мне жаль, что вам пришлось узнать об этом таким образом, — говорит Аллен в затянувшемся молчании, поглядывая на часы. — Мне нужно идти. Я очень сочувствую вашей утрате, — говорит это так, словно пять лет не был частью нашей семьи.

Он разворачивается, собираясь уходить тем же размеренным шагом. Рокет пытается последовать за ним, но Аллен качает головой.

Кровь, словно лава, приливает к шее и щекам. Грудь болит от жара. Я не могу понять, чувствую ли я грусть, страх или ярость. К сожалению, в режиме «бей или беги» я не могу сказать, что «бей» – это мой выбор по умолчанию.

Я следую за ним, выходя из боковой комнаты в главную часовню. Меня окружает гул приглушённых голосов. Прохладный воздух из открытой двери часовни ерошит мои волосы, сминая бумагу, в которую упакован букет.

— Надо было подождать, — резко говорю я.

Аллен разворачивается на каблуках и подходит ближе, оглядываясь по сторонам.

— Нет, надо было сказать им раньше, — бормочет он себе под нос.

— Когда именно? — выдавливаю я из себя. Всё моё тело напряжено от гнева. Я говорю всё громче, заставляя его всё больше нервничать. Отлично. Пусть ему будет неловко. — В больнице, после инфаркта? Перед шунтированием? Или в приёмном покое, когда твой коллега сказал нам, что операция не удалась?

Светлые волосы Аллена, когда-то зачесанные гелем назад, теперь растрёпаны. Я вижу, как у него на висках пробивается седина. Он пытается откинуть прядь назад, втягивая воздух.

— Надо было сказать им в тот же день, когда мы приняли решение, — говорит он. — Видишь, это и есть твоя проблема, Шелли…

— У меня нет проблем.

— Я должен был знать, что ты будешь скрывать это от них как можно дольше. Ты никому ничего не рассказываешь. Ни мне. Ни своей семье. Ты держишь все свои эмоции в себе, пока они не вырвутся наружу. Что ж, поздравляю. Вот тебе и взрыв.

Я быстро моргаю, выпрямляясь и сжимая кулаки.

— Я не…

Он наклоняется и шипит:

— Почему, по-твоему, я должен был найти кого-то, с кем я чувствовал бы себя настоящим партнёром?

Моя голова так резко откидывается назад, что кажется, будто кто-то схватил меня за волосы и дёрнул.

Я едва могу прошептать:

— Что ты только что сказал?

— Ты такая зажатая. С тобой больше не весело, — теперь он загибает пальцы. — Ты должна всё брать на себя. Ты когда-нибудь думала, что я этого не хочу? Ты когда-нибудь думала, что этого никто не хочет? А ты всех держишь в рамках своих невозможных стандартов. Боже, ты даже маму свою не смогла простить за…

Чёрт!

Сначала мне кажется, что это звук моего разбивающегося сердца. Но потом я понимаю, что это моя ладонь ударяется о щёку Аллена.

Я задыхаюсь. Я не могу дышать.

Аллен моргает, глядя на меня, и на его лице медленно проступает розовый отпечаток моей руки. Застывший словно камень, он шепчет:

— Ты заслуживаешь быть одной.

Эти решительные и краткие слова звенят у меня в ушах.

Я пролетаю мимо него и выбегаю за двойные двери часовни. Ветер развевает мои волосы. Капля пота стекает по пояснице. Шипы букета впиваются в кожу. Первые осенние листья падают с деревьев.

Гудки машин. Громкая музыка на тротуаре.

Он прав.

Я вся киплю от гнева, и вот он, мой взрыв.

Мой мир вышел из-под контроля.

Всё вышло из-под моего контроля.

СЕНТЯБРЬ 1997

ГЛАВА 1

Клифф

У меня плохая привычка – постоянно пялиться в телефон. Руки скрещены. Язык за щекой. Нога притопывает. Может, это и несправедливо, но телефон не звонит, когда мне это так нужно, так кто же на самом деле тут жертва?

— Ты уверена, что мне утром не приходили сообщения? — спрашиваю я, наклоняясь над прилавком пекарни, где моя сестра так же пристально, как и я, смотрит на картину с кексами в рамке.

— Кэрол?

— Выглядит неважно, — объявляет она.

— Картина?

— Выглядит неважно, — повторяет она.

— Конечно, выглядит, — отвечаю я. Распахиваю полуторную дверь в вестибюль, выложенный линолеумом, и вытираю руки о фартук.

— Отлично.

Честно говоря, я не вижу особой разницы между этой и последней выбранной ею картиной, но с Кэрол сомнений быть не может.