Когда я открываю глаза, в убежище стоит кромешная тьма. Должно быть, на улице уже стемнело, а я давно не подкладывал дров в костёр. Я скатываюсь с постели и плетусь к костру. Тру ладонями плечи – меня внезапно пробирает озноб. Босые ноги на полу убежища кажутся ледяными, будто я иду по улице в разгар зимы. В висках стучит, накатывает тошнота. Тело слабое, опустошённое, как после изнурительной тренировки. Дрожь такая сильная, что зубы стучат.

Что, чёрт возьми, со мной происходит?

Я сажусь по-турецки у нашей маленькой печки и подбрасываю в яму припасённые ветки, палки и листья. Протягиваю руки к пламени, пытаясь унять этот холод, пробирающий до самых костей. От этого движения натягиваются мышцы плеча, и меня накрывает волна нестерпимой боли. Жгучая мука пронзает спину, я заваливаюсь вперёд, вскрикивая от терзающей агонии. Я опускаюсь на пол и ложусь прямо у огня.

Мне просто нужно полежать здесь минутку. Всего одну минуту. А потом я пойду искать Элли. Она уже должна была вернуться. Она бы не осталась на улице так поздно без меня. Эта мысль вызывает у меня дикую панику.

Вдруг она где-то ранена?

Я начинаю ползти к двери, буквально волоча ноги за собой. Через несколько секунд добираюсь до входа и толкаю дверь. Пытаюсь приподняться, но я так слаб, что не могу даже встать на колени. Переваливаюсь через порог, и меня начинает тошнить.

Тело бьёт крупная дрожь. Снаружи ледяной холод, тепло костра теперь слишком далеко.

Почему так холодно?

Здесь никогда раньше не было так холодно.

Я ползу вперёд по грязи. Зову Элли по имени, но голос не слушается. Говорить и дышать одновременно – непосильный труд. Дыхание сбивается на тяжёлую одышку, сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Но я продолжаю ползти по сантиметру: вдруг она напугана? Ненавижу, когда моей девочке страшно.

Решаю ползти к тропе, ведущей на пляж. Она так любит тёплый свет заката, наверняка остановилась полюбоваться. Скорее всего, потеряла счёт времени, засмотревшись на это оранжево-розовое небо, которое она обожает. Я найду её. Даже если придётся проползти весь путь. Я найду её.

Добираюсь до дерева слева от нашего убежища. Кричащего тукана там больше нет. Яйца брошены без материнского тепла. Это больно отзывается в сердце. Никто не должен оставаться здесь в одиночестве.

Блять. Как же чертовски холодно.

А что, если Элли тоже замерзла?

Мне нужно к ней. Я продолжаю ползти к тропе и почти добираюсь до неё, прежде чем всё погружается во тьму.

Кап... Кап... Кап...

Крошечные тёплые капли падают мне на руку. Должно быть, я всё еще лежу под дождём, но почему-то мне очень тепло. Прежний озноб отступил. Пытаюсь открыть глаза, но веки словно склеены.

Кап... Кап... Кап...

Слышу, как рядом потрескивает огонь.

Нет.

Подождите.

Этого не может быть. Я должен быть на улице. Я пытался найти Элли.

Элли.

Паника пронзает меня, разгоняя туман.

Всё вокруг наполняется её запахом. Она здесь. Моя девочка здесь.

Кап... Кап...

Я открываю глаза и оглядываюсь. Я внутри нашего убежища. Рядом жарко пылает костёр.

Кап.

Смотрю вверх и вижу над собой Элли; моя голова лежит у неё на коленях. Слёзы катятся по её щекам и капают мне на руки.

Моя девочка. С ней всё в порядке.

Слава Богу.

— Не плачь, красавица, — слабо улыбаюсь ей, пугая своей внезапной осознанностью.

— Нейт, — выдыхает она, с облегчением видя, что я очнулся. В её глазах столько скорби, что у меня сжимается сердце.

— Покажи мне ту самую улыбку, Пип. Которую ты даришь только мне, — шепчу я.

Она пытается. Она чертовски сильно старается улыбнуться. Но её лицо искажается, пока она борется со слезами.

— Всё будет хорошо, Нейт, — она всхлипывает, из последних сил стараясь казаться бодрой.

— Конечно, малышка, — лгу я. — Что это за запах?

— Я сделала мазь из листьев кордонсильо и нанесла на твою рану, — она шмыгает носом. — Как твоя боль?

— На самом деле, намного лучше. — и я не лгу. Я совсем не чувствую рану. Просто всё остальное ощущается не очень.

— Я пыталась найти бакхарис. Он помогает от многих видов бактерий. Я просто... не смогла найти его, — говорит она с отчаянием. — Я не знаю, растёт ли он вообще в этой части света. Мне просто... нужно найти что-то посильнее, — она снова всхлипывает.

— Ты справляешься отлично, Пип. Мне уже гораздо лучше. Повезло же мне застрять на острове с горячей медсестрой, — шучу я, но голос слабеет, пока я борюсь с желанием уснуть.

Она издаёт захлёбывающийся смешок, и её лицо превращается из улыбающегося в маску чистой, неприкрытой боли. Моей малышке больно, и это всё моя вина.

Я тянусь вверх, пропуская прядь её прекрасных каштановых волос между пальцев.