Вероятнее всего, это полная чушь — особенно с той энергетикой, которую он излучает, — но, может, если я это скажу, так и будет.

 

Она фыркает.

 

— Ага. Если считать безобидной гранату с выдернутой чекой. Я серьезно, Сакс. Не он. Кто угодно, но не он.

 

Я смотрю мимо нее — он все еще наблюдает за нами.

 

— А кто он вообще такой?

 

— Кейдж Мальваджио, — отвечает она, бросая на него взгляд. — Жестокий, бессердечный ублюдок, который никого не щадит. Ходят слухи, что он убил собственных родителей.

 

Ладно, это уже звучит слишком.

 

— Откуда ты его знаешь?

 

Она на секунду медлит, затем собирается и отмахивается:

 

— Я просто кое-что слышала. Пойдем. Ты была права. Нам пора домой.

 

Крепко сжав мое запястье, она тянет меня за собой к выходу.

 

А я?

 

Я чувствую его взгляд на себе всю дорогу, пока мы выходим из клуба.

 

 

 

 

 

 

Я всегда гордился тем, что умею держать все под контролем.

 

Уверенный в себе.

 

Не поддающийся панике.

 

Тот, кто улыбается в лицо хаосу.

 

Мне это было нужно с детства — так я справлялся с потерями и с давлением будущего, о котором узнал слишком рано. Быть главным — это не просто предпочтение. Это, черт возьми, жизненно необходимо.

 

Так что можешь представить мое состояние, когда я меряю шагами подвал «Пульса», прижимая телефон к уху и слушая, как мой заместитель Бениамино докладывает о состоянии Сайласа Кингстона.

 

— Все плохо, босс, — мрачно говорит он. — Врач считает, что у него осталось не больше пары дней.

 

Черт. Я отрываю телефон от уха и сжимаю его так сильно, что корпус вот-вот треснет.

 

— А как же лечение, которое они собирались попробовать?

 

— Назначено на завтра, но надежды уже не такие, как раньше.

 

Я упираюсь рукой в стену, пальцы по очереди постукивают по бетону — туда-сюда. Прием, который я выучил много лет назад. Один из немногих способов удержать себя, когда злость грозит взять верх. Действия на эмоциях всегда приводят к ошибкам, а в моем мире ошибки стоят жизни.

 

— А Далтон?

 

Он, должно быть, заходит в пустую комнату — фоновый шум стихает.

 

— Есть информация, что в последнюю неделю он все чаще ошивается в Mari Vanna.

 

Разумеется. Mari Vanna — главная штаб-квартира Братвы. Причина может быть только одна, и она ни для кого не секрет.

 

Он предан не нам.

 

— Ладно, — бормочу я, чувствуя, как во мне крепнет решимость. — Свяжись с Маурицио и скажи, чтобы он ускорил оформление бумаг. Мне плевать, сколько это будет стоить и чего он захочет взамен. Это его приоритет номер один. Хочу, чтобы все было оформлено, подписано и нотариально заверено до того, как он вообще позволит себе задремать.

 

— Да, сэр, — отвечает Бени.

 

Я сбрасываю вызов и убираю телефон в карман.

 

Стремительное ухудшение состояния Сайласа — не просто неожиданный удар. Это угроза империи, которую мой отец строил годами. Далтон Форбс — тот еще кусок дерьма, за которого единственную дочь Сайласа фактически вынудили выйти замуж после того, как она забеременела в шестнадцать, — всего в нескольких днях от того, чтобы унаследовать почти половину города. И этого нельзя допустить.

 

Пару месяцев назад мне сообщили, что Далтона видели в нескольких притонах Братвы. Обычно мне плевать, чем занимается это отребье в своих мутных делах — итальянцы держат этот город десятилетиями. Но когда здоровье Сайласа резко пошло под откос, я понял.

 

С Далтоном ничего не бывает случайно.

 

Я снова убираю телефон в карман, отбрасываю мысли и переключаюсь на более насущное, толкая дверь. Комната маленькая, со звукоизоляцией на стенах и металлическим стулом, вцементированным в пол. Мужчина, привязанный к нему, опустил голову, но я вижу, как с его носа капает кровь. Бросаю взгляд на Нико — он беззаботно листает телефон.

 

— Манчини, — рычу я.

 

Он поднимает голову и ухмыляется.

 

— А что? Он болтливый ублюдок.

 

Парень поднимает голову и плюет на пол.

 

— Пошел ты, мудак.

 

Нико снова дергается к нему, но я поднимаю руку, останавливая его. Он медленно выдыхает и делает шаг назад. Я вскользь осматриваю пленника. Одежда, еще вчера в идеальном состоянии, теперь пропитана темно-красным. Пот выступил на лбу и стекает по лицу.

 

Он напуган.

 

И правильно.

 

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

 

Он скалится.

 

— Иди к черту.

 

Уголки моих губ приподнимаются. Я беру со стола его бумажник и открываю удостоверение личности.

 

Брэд Палмер.

 

Двадцать два года.