— Спасибо.

 

— Всего хорошего, мэм.

 

— И вам.

 

Крепко прижимая к себе книги, я выхожу из такси и направляюсь внутрь. Швейцар Леви открывает мне дверь с улыбкой — точно так же, как делал это с тех пор, как я была еще ребенком.

 

— Мисс Форбс, — приветствует он. — Как вы сегодня?

 

— Устала. А вы?

 

От него исходит успокаивающее тепло.

 

— У меня все хорошо. Вам помочь донести книги?

 

Я качаю головой.

 

— Думаю, справлюсь. Спасибо, Леви.

 

— Всегда пожалуйста.

 

Когда лифт открывается на нашем пентхаусе, я уже слышу всхлипы мамы, доносящиеся из кухни. Сердце сжимается от боли. Осознание того, что я скоро потеряю дедушку, и без того тяжело, а потому я даже представить не могу, каково было бы, если бы речь шла о моем отце. И все же она изо всех сил старается держаться ради меня и Кайли.

 

Я кладу книги и сумку на журнальный столик и иду к маме. Как я и ожидала, она сидит на высоком стуле у острова, уткнувшись лицом в ладони, а по щекам текут слезы. Я подхожу и обнимаю ее сзади.

 

Она слегка вздрагивает, прежде чем понимает, что это я.

 

— Ох, прости, милая. Я не услышала, как ты вошла.

 

Наблюдая, как она начинает вытирать лицо и делать вид, что все в порядке, я беру ее за запястья и останавливаю.

 

— Мам, тебе не нужно так делать.

 

— Нужно, — вздыхает она. — Я твоя мама. Я должна быть сильной ради тебя.

 

— Быть сильной не значит запрещать себе быть человеком.

 

Ее губы складываются в грустную улыбку.

 

— Я знаю. Ты права. Просто… это тяжело, и я полностью вымотана эмоционально. Я стараюсь заранее разобраться со всеми похоронными приготовлениями, чтобы не заниматься этим в разгар горя. И, разумеется, твой дедушка хочет участвовать в каждом решении. Этот человек никогда не позволяет кому-то делать что-то за него — даже когда речь идет о собственной смерти. Просто всего навалилось слишком много.

 

Я глажу ее по спине и оглядываюсь.

 

— А где папа? Разве он не должен помогать тебе со всем этим?

 

— Ох, милая, — вздыхает она. — Ты же знаешь своего отца.

 

Вот только в том-то и дело — я не знаю. По крайней мере, не так, как она. С самого детства он всегда относился ко мне как к своей маленькой принцессе: ставил меня на первое место, исполнял любое мое желание. И до этого момента я думала, что с мамой он такой же. Похоже, я просто недостаточно внимательно смотрела, чтобы понять, что ошибалась.

 

Я целую маму в макушку и отступаю.

 

— Я переоденусь и поеду с тобой в больницу.

 

— Уверена, дедушке это понравится, — отвечает она, и я вижу облегчение в ее глазах.

 

 

 

Добравшись до больницы, я уже чувствую, как учащается пульс. Честно говоря, не думаю, что когда-нибудь перестану испытывать тревогу в этом месте. Чтобы отвлечься, я достаю телефон из кармана и замечаю несколько сообщений от Грейди и одно от Нессы — все с одним и тем же содержанием: Брэда по-прежнему не нашли.

 

— Иди вперед, — говорю я маме. — Я поднимусь следом.

 

Она кивает и исчезает внутри здания, а я делаю глубокий вдох и набираю номер Брэда. Клянусь, если мне сейчас придется слушать порнографические стоны, кто-то за это заплатит.

 

Но телефон даже не звонит.

 

Сразу включается автоответчик.

 

Я жду сигнала и тихо говорю в трубку:

 

— Привет, Брэд. Слушай, я не знаю, куда ты пропал прошлой ночью, но твои друзья переживают. Так что перезвони им, когда получишь это сообщение, ладно? Спасибо.

 

Вот. Я попыталась.

 

Убираю телефон и, сделав глубокий вдох, захожу в больницу. Охранник проверяет мои документы, печатает пропуск для посетителей и объясняет, куда идти. Я благодарю его и следую указаниям — вчера к палате меня вела Несса.

 

Лифт будто нарочно едет бесконечно долго, останавливаясь на третьем и пятом этажах, чтобы выпустить других посетителей. На пятом я замечаю родовое отделение.

 

На одном этаже люди появляются на свет, а этажом выше — умирают.

 

Круг жизни.

 

Мысль мрачная, и любой психотерапевт наверняка захотел бы покопаться в ней поглубже. Но в этом и прелесть мыслей: пока ты не произносишь их вслух, это твой маленький секрет.

 

Идя по коридору, я слышу чьи-то рыдания и невольно останавливаюсь. Поворачиваю налево и вижу молодую женщину, плачущую, уткнувшись лбом в край больничной койки. Мужчина, лежащий перед ней, едва ли намного старше ее. В горле у него трубка, аппарат дышит за него. Он выглядит совершенно безжизненным — если не считать вынужденного подъема и опускания груди.