Каждый шаг по коридору дается с тяжестью — словно его придавливает вся серьезность происходящего и нависающая надо мной скорбь. Я так погружена в мысли, что почти врезаюсь в мужчину в дорогом, угольно-черном костюме, по бокам от которого идут еще двое, тоже в костюмах. К счастью, Несса вовремя тянет меня в сторону, но наши взгляды все равно встречаются.

 

Холодный.

 

Жестокий.

 

Пугающе красивый.

 

В нем есть что-то такое, от чего по позвоночнику пробегает озноб. Что-то, что одновременно заставляет хотеть узнать о нем все — и бежать, не оглядываясь. Но мгновение исчезает так же быстро, как и возникло: он отводит взгляд и продолжает идти по коридору.

 

— Это его палата, — говорит Несса, когда мы сворачиваем за угол, резко возвращая меня к пугающей реальности.

 

Я сглатываю ком в горле и киваю.

 

— Я справлюсь.

 

Она сжимает мою руку, прежде чем отпустить.

 

— Я рядом. Что бы тебе ни понадобилось.

 

— Люблю тебя больше.

 

— Люблю тебя дольше, — отвечает она, как всегда, без запинки.

 

Когда я захожу в палату и вижу его на кровати, сердце раскалывается еще сильнее. Это не тот дедушка, которого я знала всю жизнь. Тот, кто учил меня ездить по улицам Нью-Йорка, был сильным и бесстрашным. Для всех остальных он — Сайлас Кингстон, один из самых влиятельных людей в городе. Человек, на которого равняются другие и через которого боятся переступать преступники. Но для меня он всегда был просто дедушкой.

 

Увидеть его сейчас — слабым и хрупким — словно удар по нервной системе.

 

Он правда умирает.

 

Сдавленный всхлип вырывается прежде, чем я успеваю прикрыть рот рукой, и он привлекает его внимание. Дедушка отворачивается от телевизора и смотрит на меня с той самой теплой, родной улыбкой.

 

— Привет, Дикий Цветок, — говорит он, используя прозвище, которое было только между нами.

 

Глаза наполняются слезами, и они переливаются через край. Я пытаюсь ответить, найти в себе хоть какую-то силу, но это бесполезно. У меня нет ни единого шанса — не тогда, когда он лежит в этой кровати, будто уже стоит на пороге смерти.

 

Он тянется за пультом и выключает телевизор.

 

— Иди сюда, Саксон.

 

Я пересекаю комнату и падаю в его объятия. Все, что я пыталась сдержать, обрушивается разом, и я ломаюсь. Слезы пропитывают больничную рубашку, но его это, кажется, не волнует — он водит ослабевшей рукой по моей спине, шепча утешения, балансирующие между полуправдой и безобидной ложью.

 

— Все будет хорошо, Сакс, — говорит он. — С тобой все будет в порядке.

 

Я отстраняюсь и качаю головой.

 

— Нет. Как я могу быть в порядке? Ты… ты…

 

— Я умираю, — признается он, произнося слова, которые я не в силах сказать сама. — Но таков круг жизни. Мы все живем взяв взаймы время, а я прожил долгую и насыщенную жизнь. Все нормально.

 

Каждая клетка во мне хочет сказать ему, что он неправ. Что он еще слишком молод. Что нам не хватило времени. Но как раз в тот момент, когда я собираюсь открыть рот, в палату входит мама со стаканчиком из пенопласта.

 

— Саксон? — растерянно говорит она. — Что ты здесь делаешь? Я думала, ты ужинаешь с отцом.

 

— Ты мне не сказала, — всхлипываю я.

 

Мама выдыхает, ее плечи опускаются.

 

— Я не хотела портить тебе день рождения. Я собиралась сказать тебе завтра утром.

 

— Нет. Мы не скрываем друг от друга такие вещи. Особенно такие, — возражаю я. — Ты должна была сказать мне.

 

Она кивает.

 

— Ты права. Должна была. Прости.

 

— Все нормально. Я уже здесь.

 

— Так, подождите-ка, — вмешивается дедушка. — Тут я вынужден встать на сторону твоей матери. Тебе следует праздновать, а не сидеть тут и смотреть, как старик чахнет.

 

— Папа, — укоризненно говорит мама. — Может, подберешь слова аккуратнее.

 

Он отмахивается.

 

— Глупости. Я никогда не был любителем приукрашивать дерьмо и начинать не собираюсь.

 

— Это заметно, — бурчит она.

 

Дедушка игнорирует ее и смотрит на дверь.

 

— Несса! Заходи сюда!

 

Моя лучшая подруга выглядывает из-за угла и, входя в палату, тепло улыбается.

 

— Привет, дедуль.

 

— Своди-ка эту девчонку в бар, а?

 

Я резко поворачиваю голову к нему.

 

— Что? Нет. Я не могу идти в… ты же…

 

Он пригвождает меня одним взглядом — тем самым, который всегда срабатывал, когда я была ребенком.

 

— Саксон Ройс, ни одна моя внучка не будет проводить свой двадцать первый день рождения в больнице. Если только ей не будут промывать желудок от алкогольного отравления — в таком случае ты слаба, а я воспитывал тебя лучше.

 

— Но я…